это вы слишком... И кому нужна такая отрешенность? 

- Мне. Только мне самому. И уверен, таких, как я, найдется много. 

Наталья заговорила столь же горячо: 

- После войны, конечно, многие захотят покоя, тишины, заслуженной тишины после 
страданий. Но... Но нельзя быть улиткой, ведь жизнь - это движение, изменение, 
часто происходящее по воле людей и вне, этой воли... 

- Ты, однако, прямо диалектик, - вставил Роман Семенович. 

- Жизнь учит... - отозвалась Наталья. - До сих пор помню диалектические 
закономерности, чему нас учили в институте: все движется, все изменяется... 
Поскольку и сама жизнь - движение, то только в движении и прекрасен человек! Вы 
же, извините меня за резкость суждений, вознамерились от всего этого 
отгородиться... Не желала бы я такой жизни. Впрочем, хочу знать: ваш покой, 
ваша тишина - это что? Протест, вызов обществу, самому себе? - метала она 
словами. 

Но странно, хирург выслушал ее упреки спокойно, лишь остановился, заставив 
невольно остановиться и ее, положил ей ладонь на плечо. 

- Ты же отлично понимаешь, дорогая, - сказал он. - Война с ее страданиями 
истрепала людей. После таких потрясений, коснувшихся каждой семьи и каждого 
человека, увеличится приток нервнобольных. А нервы, как тебе известно, всему 
голова. Отсюда, от расстройства нервов, исходит множество болезней. Придет 
время, и люди будут совершать бегство от машин, вообще от шумов, куда-нибудь 
подальше, в глухие дебри... 

Наталья, когда надо, не жалела резких выражений: 

- Ой, какой же вы прорицатель, вдобавок упрямый, не в обиду вам будь сказано... 


- Могу я иметь собственное мнение и устраивать жизнь, как мне хочется? - 
протестовал Роман Семенович. 

- Кто вам не велит? Каждый волен поступать, как ему хочется, - уже миролюбиво 
повернула Наталья, зная, что спорам и конца не будет. 

Она подошла к разлатому дереву, наклонила ветку, сорвала несколько плодов, 
протянула Роману Семеновичу, начала есть сама, облизывая от приторной сладости 
губы. 

- Самый настоящий инжир, - сказал Роман Семенович. - Вон там, наверху, более 
спелые, - и начал карабкаться на дерево. Ветка не выдержала его тяжести, и он 
свалился наземь. 

- Аккуратнее, Роман Семенович, так и ушибиться можете! - пошутила Наталья и 
сама цепко ухватилась обеими руками за ствол, потом за сучья и очутилась на 
дереве. - Держите, Роман Семенович, сейчас мы столько нарвем!.. Варенье сварю - 
вкусно-та-а! 

Роман Семенович приподнял пригоршней сомкнутые руки и, когда они были полны, 
заколебался: 

- Как же мы понесем инжир? 

- Найдем, в чем нести. Держите, - она вынула из кармана газету, подала ему. - А 
я могу и в берете. Соображение нужно иметь, - добавила Наталья, и ее замечание 
прозвучало для Романа Семеновича как укор. "Непрактичный мужчина, а еще 
собираюсь в глушь забраться жить, один-то?" подумал он. 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 

Кострову думалось, что с переходом на новую службу, в оперативный отдел штаба 
армии, война в той обнаженной жестокости, какой она до сих пор жила в его 
сознании, кончилась, что если он и будет принимать какое-либо участие в боевых 
действиях, то лишь косвенное. Понимание своей неполноценности, а скорее, 
личного безучастия в боях, когда еще льется кровь товарищей, а тебе уже ничто 
не грозит, было эгоистично, внутрь закрадывался стыд, и Алексей первое время, 
занимаясь расклейкой карт (не наготовишься листов - как движутся войска!), 
чувствовал себя не в своем седле и мысленно злился, что сел в штаб протирать 
штаны, порывался снова удрать туда, на передовую. 

Война и в самом деле теперь проходила от него стороной, Это задевало самолюбие, 
удручало. Сражения уже перекинулись в Югославию, гремели на равнинных полях 
Венгрии. Он же, майор Костров, сидел в штабной крытой машине и клеил карты, 
чертил схемы, плохо удававшиеся с непривычки, сортировал и обобщал поступающие 
из ч