большинство военных, понимал косвенные упреки и переживал их конечно же тяжело. 
Если вспомнить, что в течение первых двух лет войны у Ворошилова было уже 
немало неприятных минут и упреков от Верховного, то можно понять состояние 
Климента Ефремовича и его желание… хотел сказать – отличиться, но назову это 
скромнее – поддержать свою репутацию.

Ну а теперь позвольте привести документы, где черным по белому написано, что же 
произошло. Да и не только документы; тот, кто писал их и был одним из 
участников событий – вице-адмирал Холостяков, – жив-здоров. Я еще раз побывал у 
него и еще раз подробно расспросил об этой злополучной операции.

…Здесь я вынужден сделать небольшое отступление. После того как эта глава была 
почти вся написана и сказано, что адмирал Холостяков жив-здоров, мне вдруг 
сообщили по телефону, что Георгий Никитич трагически погиб 21 июля 1983 года. 
Сообщаю об этом для того, чтобы у читателей, которым стало известно о гибели 
адмирала, не возникло недоумения по поводу того, что я пишу о нем еще как о 
живом.

Возвращаясь к прерванному рассказу, приведу цитату из опубликованной книги 
адмирала Холостякова «Вечный огонь», каждый читатель может ее сам проверить. 
Тут и описана та самая операция, от которой якобы самоустранился Петров.



«В самом конце декабря к нам неожиданно прибыл генерал-полковник Сергей 
Матвеевич Штеменко, начальник Оперативного управления Генерального штаба. 
Приехал он из Темрюка, а вообще находился уже некоторое время в Крыму, на 
плацдарме под Керчью, вместе с представителем Ставки К. Е. Ворошиловым 
(следовало полагать, в связи с готовящимися наступательными операциями). Со 
Штеменко приехал адъютант маршала генерал-майор Л. А. Щербаков.

Они провели у нас несколько часов. Почти все это время было занято тем, что я 
подробно докладывал, а вернее – просто рассказывал о сентябрьском 
Новороссийском десанте. Начальник Оперативного управления Генштаба задавал 
много вопросов, его интересовали и детали. Слушая меня, Штеменко вел записи, 
делая это как-то необычайно легко и быстро. Мне даже подумалось, что он либо 
владеет стенографией, либо пользуется собственной системой условных сокращений, 
как это бывает у опытных журналистов.

Не знаю, какое отношение имел к этому приезд Штеменко и Щербакова, но на 
следующую ночь я получил телеграмму командующего флотом: «Немедленно прибыть 
Темрюк». Из Темрюка машина доставила меня к одному из причалов на косе Чушка, а 
оттуда бронекатер переправил на крымский берег. Оказалось, что мне надлежит 
явиться к представителю Ставки».


Для того чтобы лучше запомнилось, прошу читателей заметить: приезжал 
«представитель Генштаба», вызывал телеграммой «командующий флотом». Куда 
вызывали? К «представителю Ставки».

Читаем дальше:



«Знакомый уже генерал Щербаков провел в блиндаж к маршалу. Кроме К. Е. 
Ворошилова там находились вице-адмирал Л. А. Владимирский и генерал-лейтенант И.
 В. Рогов.

Ворошилова я не видел с Балтики – больше десятка лет. Климент Ефремович заметно 
постарел, побелели виски, но глаза были такими же живыми, движения быстрыми. 
Встретил меня он приветливо и, задав два-три вопроса, протянул папку с 
бумагами:

– Готовится одна операция. Познакомьтесь с планом и доложите свое мнение.

Это был план высадки тактического десанта на севере Керченского полуострова, у 
мыса Тархан, с целью содействовать частям Приморской армии в прорыве обороны 
противника на этом направлении. Высадка десанта возлагалась на Азовскую военную 
флотилию. «А при чем тут я?» – думалось мне, когда, устроившись в одной из 
армейских штабных землянок недалеко от маршальского блиндажа, занялся изучением 
плана. О том, что командующий флотилией контр-адмирал С. Г. Горшков болен, мне 
почему-то сразу не сказали».


Как видим, при всей этой подготовительной работе Петров не присутствовал. 
Самоустранился? Нет, он знал о подготовке десанта, но не мог останавливать или 
отменять действия представителя Ставки. Да и причин к возражению не было, никто 
не знал, как пройдет операция, и, тем более, не предвидел такой оценки ее 
Верховным Главнокомандующим.