| |
другого, более опытного и энергичного командующего. Кузнецов недостаточно
подготовлен, он не сумел твердо управлять войсками фронта в начале войны в
Прибалтике. Конкретно предлагаю на должность командующего Ватутина, моего
первого заместителя.
— Ватутин мне будет нужен, — возразил Сталин и продолжал: — Вы что же
предлагаете, ослабить направление на Москву?
— Нет, не предлагаю. Противник здесь, по нашему мнению, пока вперед не двинется.
А через 12—15 дней мы можем перебросить с Дальнего Востока не менее восьми
вполне боеспособных дивизий, в том числе одну танковую.
— А Дальний Восток отдадим японцам? — съязвил Мех-лис.
Жуков не ответил на эту ироническую реплику и продолжал:
— Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком
Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти
усиленных дивизий.
— А как же Киев? — спросил Сталин.
— Киев придется оставить, — помолчав, ответил Жуков. Он понимал всю тяжесть
подобного решения для города и для страны, но в то же время видел, что другой
возможности спасти войска, необходимые для дальнейшей борьбы, нет. — А на
Западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации
ельнинского выступа, так как этот плацдарм противник может использовать в
удобное для него время для удара на Москву...
Сталин прервал Жукова и с возмущением воскликнул:
— Какие там еще контрудары! Что за чепуха? Опыт показал, что наши войска не
могут наступать... И как вы могли додуматься сдать врагу Киев?
Немало ходило разговоров о том, что Жуков стал возражать Сталину только в конце
войны, когда у него уже был большой полководческий авторитет. Можно с этим
согласиться, добавив, что Жуков в последний год войны высказывал свои аргументы
более твердо, однако до прямой полемики маршал доводить разговор все же
опасался. Что же, трусил? Нет, не в жуковском это характере! Он знал, что
Сталин может закусить удила, наломать дров, и это повредит делу. Но о том, что
Жуков ради общей пользы не считался с опасностью лично для себя,
свидетельствует эпизод, который я прервал для этого примечания. А суть в том,
что перед этим разговором Сталин послал очень грозную телеграмму командованию
Юго-Западного фронта. Вот ее текст:
“Киев т. Хрущеву11 июля 1941 г. Получены достоверные сведения, что вы все, от
командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены
панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра.
Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на
левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на
правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров.
Председатель Государственного Комитета ОбороныИ. Сталин"
Жуков, конечно же, знал об этой телеграмме: она шла через узел связи
Генерального штаба. И вот, зная о таком строжайшем предупреждении и обещанной
“жестокой каре”, Жуков тем не менее однозначно заявляет: “Киев придется сдать”.
Нетрудно представить, какое душевное волнение пережил Георгий Константинович,
чтобы решиться на такое заявление. Но он решился: твердо и убежденно сказал
свое мнение, потому что от этого зависела судьба фронта и дальнейший ход
оборонительных операций.
Я думаю, Жуков предвидел последствия такого неприятного для Сталина
высказывания. Об этом свидетельствует дальнейший ход разговора. После гневной
вспышки Сталина и его обидных слов Жуков покраснел, некоторое время пытался
себя сдержать, но не смог и ответил:
— Если вы считаете, что я как начальник Генерального штаба способен только
чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от
обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт, там я, видимо,
принесу больше пользы Родине.
— Вы не горячитесь. Мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся...
Идите работайте, мы тут посоветуемся и тогда вызовем вас.
Через сорок минут Жукова снова вызвали к Сталину. Войдя в кабинет, Жуков увидел,
что к ранее присутствовавшим Мехлису и Маленкову прибавился еще и Берия. Это
был плохой признак. Появление Берии не предвещало ничего хорошего.
|
|
