— Пока что мне это неизвестно.

— Тогда, может быть, ему будет интересно узнать, что здесь у нас, в лагерях для 
военнопленных солдаты занимают резко отрицательную позицию в отношении 
комиссаров и нам приходится брать комиссаров под защиту, чтобы их не убили их 
собственные солдаты.

— Видите ли, все зависит от того, что это за красноармейцы.

— Речь идет о бывших кулаках.

— Кулаки — бывшие богатые крестьяне.

— Разве они недовольны настоящей государственной системой?

— Конечно, они недовольны.

— Почему они ею недовольны?

— Потому что... Послушайте, вы знаете историю партии? Историю России? В общем, 
кулаки были защитниками царизма и буржуазии.

— Не думает ли он, что кулак защищает свою собственность в бывшей Русской 
империи, или же немецкий крестьянин защищает теперь свою собственность только 
потому, что он еще является собственником? У нас в Германии ведь существует 
частная собственность, а в России она упразднена.

— Да, да, так и есть. Вы забываете, он — это одно, а его дети совсем другое, 
они воспитаны в совершенно ином духе. В большинстве случаев дети отказываются 
от таких родителей.

— Считает ли он, что последние годы в Советском Союзе принесли рабочему и 
крестьянину преимущества по сравнению с тем, что было раньше?

— Безусловно. Спросите их, как было при царизме, спросите их, они вам ответят. 
В России построили собственную промышленность. Россия ни от кого не зависит. У 
России есть все свое, может быть, это делалось за счет крестьян, за счет 
рабочих, и вполне возможно, что часть населения недовольна.

— После того, что вы теперь узнали о немецких солдатах, вы все еще думаете, что 
имеются какие-либо шансы у Красной Армии оказать такое сопротивление, которое 
изменило бы ход войны?

— Видите ли, у меня нет таких данных, так что я не могу сказать, имеются ли 
какие-либо предпосылки. И все же лично я думаю, что борьба еще будет 
продолжаться.

— Знает ли он, где стоит теперь наша армия? Не именно на этом участке, а на 
севере и на юге? Знает ли он, что мы уже находимся в Киеве? Как, по его мнению, 
сложится обстановка, если мы в скором времени войдем в Москву?

— Я знаю, что вы находитесь недалеко от Москвы.

— Он только что сам сказал, что он знает, что мы находимся под Москвой, на 
подступах к Москве, он ведь должен представить себе, что произойдет, когда 
Москва будет наша.

— Хорошо, я вам отвечу откровенно: я не могу себе этого представить.

— Как же он считает это возможным?

— Разрешите задать вам контрвопрос? А что, если вы будете окружены?

— Известно ли ему о таких случаях во время войны?

— Видите ли, по-моему, это возможно, т. е. в настоящее время у меня нет никаких 
данных. Что касается моего мнения по данному вопросу, то были случаи, когда 
ваши прорвавшиеся корпуса окружались и уничтожались. Такие случаи были.

— Известна ли вам позиция национал-социалистической Германии по отношению к 
еврейству? Знаете ли вы, что теперешнее красное правительство главным образом 
состоит из евреев? Выскажется ли когда-нибудь русский народ против евреев?

— Все это ерунда. Болтовня. Они не имеют никакого влияния. Напротив, я лично, 
если хотите, я могу вам сказать, что русский народ всегда питал ненависть к 
евреям.

— А почему ненавидят комиссаров и евреев? В тех городах и селах, через которые 
мы прошли, люди постоянно говорят: евреи — наше несчастье в красной России.