Но произнося эти и всякие другие утешительные слова, Мамедов сидел у раскрытого 
окна в непривычно белой рубахе и почему-то холода не ощущал. 

- Как говорят у нас в Белоруссии, старая баба в Петров день на печке мерзнет. - 
Старостин несмело улыбнулся, шумно передохнул и попросил: Накрой меня. 

Мамедов набросил свое одеяло, но Старостин и под двумя одеялами стучал зубами. 

- Пить! - снова и снова просил Старостин. 

Мамедов подал воды, Старостин сделал несколько глотков и притих, кашель унялся. 


Быстро наступили сумерки - во все три окна комнаты вставили темно-синие стекла. 
За домом не умолкали крики, веселый гам, доносились отзвуки бессонной 
праздничной кутерьмы. Несколько раз приходили товарищи из других отелей, 
разбросанных в долине, и приглашали Старостина на завтрашний торжественный обед.
 Он всех благодарил и всем обещал прийти, но чтобы выполнить обещания, ему 
пришлось бы съесть пять или шесть обедов. Напоследок к Мамедову пришли 
армянские сородичи, пригласили его и Старостина завтра на плов... 

В комнату ворвалась толпа орущих, ополоумевших от счастья людей только что по 
радио передали о полной и безоговорочной капитуляции Германии. У 
громкоговорителя в вестибюле не расходилась толпа. Одновременно в раскрытые 
окна донесся колокольный звон - благовест победы. Раздались далекие орудийные 
залпы, а где-то по соседству загремели автоматные очереди. И через любое из 
трех окон можно было увидеть отсветы салюта, возникшего внезапно. Зачем беречь 
ракеты, когда и кому они еще понадобятся? За окнами долго бушевала 
оглушительная, ослепительная буря восторга. Майский вечер, а за ним и ночь не 
могли вернуть себе первобытной черноты, подсвеченные зарницами и отсветами 
торжества. 

Мамедов не хотел тревожить Старостина, оставил ему одеяло, а сам накрылся 
шинелью. Погасил тусклую лампочку: все равно накал слабый, виден каждый волосок.
 

- Держись, Яков Никитич, завтра праздник Победы, - сказал Мамедов и, едва 
положив голову на подушку, заснул. 

Проснулся Мамедов, когда рассвет уже заглядывал в окна. Спросонья померещилось, 
что лежит на нарах в блоке No 15 и его кто-то душит. А это Старостин 
приподнялся на своей кровати, перегнулся и тянул Мамедова за воротник рубахи. 

- Сергей... 

- Что случилось, Яков Никитич? 

- Не увижу... Не вернусь... Будешь в Москве, зайди... - Он задыхался, каждое 
слово давалось с трудом, тянулся к Мамедову и наконец решился: Передай, что я - 
Этьен... Чтобы семью не оставили... Сделал, что мог... Запомни - Этьен... Наде 
и Тане... 

Он лежал возле окна, и Мамедов хорошо видел его бескровное лицо. 

Он с трудом поднял веки, попытался сказать еще что-то, но не смог кровь хлынула 
горлом. 

Проснулся и подбежал Боярский. Голова Этьена покоилась на руке Мамедова. В 
предрассветную минуту кровь казалась не алой, а серой, она растекалась по 
белоснежной рубахе. 

Этьен поник головой, в глазах угасли и боль и тревога, будто он преодолел самое 
трудное в жизни. 

138 

Из письма Г. Г. Айрапетова (С. Мамедова): 

"Утром 9 мая 1945 г. начались печальные хлопоты. Для всех нас, близких друзей 
Старостина, день Победы принес не только радость, но глубокое горе. Создали 
комиссию по похоронам. Председатель генерал-майор Н. И. Митрофанов, члены 
комиссии: А. И. Илларионов, А. М. Бель, Ф. Н. Донцов, П. И. Генрихов, С. Г. 
Мамедов. 

Похороны откладывались, нужно было заказать венок, изготовить гроб. Кто это 
сделает? Митрофанов с несколькими товарищами поехал к бургомистру городка 
Эбензее за помощью. Тот обещал помочь и сдержал слово. Венок был с надписью, а 
гроб обит красным и черным крепом. Гроб и венок привезли к нам в отель 10 мая. 
Кругом шло неугомонное ликование, а в Спорт-отеле был траур. Тело Старостина