И сколько его память, пребывавшая за решетками, засовами, запорами, замками и 
колючей проволокой, хранит примеров человеческой низости и человеческого 
благородства, бескорыстия и алчности, предательства и дружбы. 

Из друзей в серо-коричневой одежде он чаще всего с любовью и нежностью 
вспоминал Бруно, Лючетти, Марьяни. И всех троих он незаслуженно обидел, не 
сказав им всей правды о себе, правды, которую друзья тысячу раз заслужили. 

Вот уж кому не угрожает известность, а тем более слава, так это военному 
разведчику. И закономерно, что наш народ не знает людей той профессии, к 
которой принадлежит Этьен. Да и как народу знать их фамилии, когда они сами 
нередко вынуждены забывать свои имена, фамилии, адреса, отказываются от них, 
заменяя другими? 

Лет двадцать назад отец сказал ему при прощании: "Приезжать сюда, в Чаусы, в 
отпуск ты не можешь. Но хоть какой-нибудь адрес у тебя есть? Или адрес так 
быстро меняется, что мое письмо тебя не сможет догнать?" "Адрес у меня как раз 
постоянный, - отшучивался Левушка. - Земля, до востребования". 

Стало стыдно, что он так редко вспоминал отца. Ему рассказывали, что отец в 
последние дни жизни сильно тосковал, все хотел повидаться с младшим сыном, 
проститься, а Левушка уже давно стал Этьеном и был за тридевять земель от 
родных Чаус. Он уже не помнит, где тогда был - в Китае или во Франции, в 
Маньчжурии или в Германии, в Швейцарии или в Италии? 

Сколько лет назад он в последний раз получил обыкновенное житейское письмо, в 
котором не было никаких иносказаний, недомолвок, намеков, ничего не нужно было 
читать между строк? И чтобы на конверте были написаны его имя и его адрес? 

Прежде он был убежден: нет ничего трудней, чем воевать в безвестности, как 
пришлось ему и его однокашникам, коллегам. Но он познакомился на лагерных нарах 
с партизанами, подпольщиками и узнал, что бывает испытание еще горше. Такому 
испытанию подвергался тот, кто оставался в тылу врага, и, если требовало святое 
дело борьбы, становился немецким старостой, ходил в бургомистрах, выслуживался 
в полицаях, приобретал грязную репутацию иуды. Прежде Этьен думал, что самое 
трудное бороться в одиночку, на чужбине, в окружении чужих людей, говорящих на 
чужом языке. Но еще тяжелее судьба того, кто воюет на своей земле, среди своих, 
но вынужден до поры до времени притворяться предателем, вызывая к себе 
ненависть и презрение честных людей, даже самых близких. 

Никогда товарищи по лагерю так много не думали и не говорили о будущей жизни, 
как в последние дни, ступив на порог свободы. Их прошлое пристально и страстно 
вглядывалось в будущее, а настоящего как бы и вовсе не было. Когда же сам ты не 
смеешь строить планы на будущее, то непрестанно возвращаешься мыслями к 
прошлому, перелистываешь его, зорче всматриваешься, правильнее оцениваешь. 
Когда ты лишился возможности исправить ошибки прошлого, то особенно упорно 
думаешь о каждом промахе, каждой глупости своей, которых можно было остеречься, 
избежать. 

Он слабел, но память его не тускнела, сохраняла тренированную остроту и 
точность. Память оставалась его силой, его единственной силой. В Маутхаузене, 
Мельке и Эбензее он, в дополнение к шести языкам, которые знал раньше, начал 
говорить, по-чешски, по-польски, по-сербски. 

Он помнил чуть ли не каждую радиопередачу, принятую в бараке у Куно. Он все еще 
помнил шифр, каким пользовался в последние дни перед арестом, а также в 
Кастельфранко. Шестьсот узников прозябало в бараке No 15 в Эбензее, и больше 
половины их он помнит по именам и номерам. Он заучивал наизусть протоколы 
подпольного центра. 

Жаль, нельзя наделить своей памятью никого другого, память нельзя подарить, 
передать по наследству молодому разведчику, который его когда-нибудь заменит на 
посту. 

Воспоминания сегодня подступали к самому сердцу, удивительно ясные, отчетливые, 
стойкие, и подолгу не ускользали из сознания. 

Вспомнилась и последняя записка, которую он послал домой: "Надюша, милая, 
береги себя. Может все случится в моей жизни, и тебе придется одной воспитывать 
нашу дочь. Воспитай ее честным, правдивым человеком, настоящим коммунистом". 

Несколько дней живет на свободе Яков Никитич Старостин. Но после освобождения 
Этьен все в меньшей степени ощущал себя Старостиным, не всегда ощущал себя даже 
Этьеном и все больше становился самим собой. Может, это объяснялось тем, что 
сейчас он думал о своей жизни с самых юных лет? Или дело тут в том, что комбриг 
Маневич вынужден уйти в отставку по состоянию здоровья? 

Кем он был в последние годы?