- Она была очень набожная, та синьорина из Милана, о которой вы мне 
рассказывали? 

- Да, молилась за весь отряд... Говорят, влюбленные не верят в горе, у них 
притупляется чувство страха. Вот так было и со мной. Как рисковал! И всегда 
ходил на диверсии вдвоем с удачей. Все у меня получалось! У меня тогда будто 
крылья выросли за плечами, - он покосился на свое исхудавшее плечо, которое 
просвечивало сквозь жалкие лагерные отрепья. - А потом вдруг черные рубашки 
схватили наших перед диверсией. Ясно, каратели раньше пронюхали обо всем. И тут 
выяснилось: доверчивый партизан Джанкарло исповедался накануне святому отцу, а 
тот нарушил тайну исповеди и донес. Невесело было идти на новую операцию после 
такого провала. Мы с Рыбкой рядом на коленях стояли в церкви. Я, помню, шепнул 
ей: "Помолитесь за меня, Рыбка, вы набожная". Портфель мой лежал на мраморном 
полу, прямо из церкви мы уходили на задание. Рыбка мне говорит: "Боюсь, после 
расстрела Джанкарло и других мои молитвы бог уже не услышит... Можно отмолить 
любой грех, но как отмолить само сомнение? У кого просить прощения, когда 
сомневаешься в самом существовании святого духа?" И вот, слышу, молится она. 
Только не так, как нас учили на уроках закона божьего, а по-своему: "Боже если 
ты есть! Спаси наши души, если они есть!" Взял я свой портфель с динамитом, 
вышел из церкви, и больше мы никогда с Рыбкой не виделись. 

- Как? Как она молилась? 

- Спаси, боже, если ты есть, наши души, если они есть, - повторил Чеккини. 

- Она так и не сказала вам своего имени? 

- О, я был бы счастлив его знать. 

- Может быть, Джаннина? 

- Право, не знаю. 

- Красивая девушка? 

- О, настоящая мадоннина. 

- Как она выглядит? 

- Легче описать внешность, когда есть хотя бы маленький изъян. Труднее 
описывать очень красивую. 

- А сколько ей лет? 

- О, она не девчонка. Года двадцать два - двадцать три. Говорили, у нее был 
жених, но она от него отказалась... 

- Боже, если ты есть! - совсем неожиданно сказал Старостин. - Спаси ее душу, 
если ты не разучился уберегать людей от гибели и делать добро. 

Они беседовали так долго, что забрезживший рассвет уже обесцветил и превратил в 
желтые плошки все костры и костерки. Около них по-прежнему 
полусидели-полулежали люди, которые впервые ночевали на свободе. 

- Дай бог, дай бог, чтобы она осталась жива, - твердил Чеккини, перед тем как 
понуро отошел от костра. 

136 

Костер погас, золу и угли покрыла чернота остывания. Предутренний холод 
заставил всех искать приюта в бараках, на своих нарах. 

Но разве заснешь в первую свободную ночь? Старостин и Мамедов вышли из барака, 
и они не были единственными, кто бродил сейчас между бараками. 

Сегодня их переведут в Штайнкоголь, в Спорт-отель, и Старостин решил напоследок 
пройтись по лагерю. 

Страшное зрелище открылось в северо-западном углу лагеря. Рабочие крематория 
разбежались, печи погасли, и возле них - сотни и сотни несожженных трупов. 

Старостин чувствовал себя так, будто попал в преисподнюю. Он сильно 
разволновался, на впалых щеках ходили желваки, искусал себе губы. Вспомнилась 
последняя речь лагерфюрера Антона Ганца, в которой он осквернил слово 
"гуманизм". 

На стене крематория Старостин прочитал четверостишие. Краской по штукатурке 
было аккуратно выведено: 

Прожорливым червям я не достанусь, нет!