Все это означало смертный приговор. На работу из блока No 20 не выводили. Там 
сидели советские офицеры, особенно много летчиков. Сидели там и участники 
варшавского восстания и югославские партизаны. 

Трое суток никого не выпускали из бараков, в каждого, кто подходил к окну, 
стреляли без предупреждения. Но как только Старостину глубокой ночью удалось 
выйти, он узнал о восстании в блоке No 20 трагические подробности. Он был 
потрясен жертвами, которые принесли восставшие, но счастлив, что не всех 
беглецов поймали. Может, кто-то спасется и когда-нибудь расскажет о страшном 
застенке? 

Не только новости о восстании принес тогда Старостин. Он доверительно сообщил 
Мамедову, что в ту самую ночь состоялся сильнейший воздушный налет на Берлин. 
Бомба попала в здание гестапо, всех заключенных Моабитской тюрьмы эвакуируют в 
концлагеря. 

И раньше Маутхаузен имел все основания для того, чтобы называться лагерем 
смерти. А после того как эсэсовцы подавили восстание в блоке No 20, зловонный 
дым, подымающийся над трубой крематория, стал еще гуще. 

Отто Бауэр, старший по бараку, предупредил Старостина: ему нельзя оставаться 
помощником писаря, осторожности ради он должен, пока свирепствует террор, пойти 
работать в штайнбрух, то есть в каменоломню. 

В те дни Старостин рад был узнать, что в каменоломне начали изготовлять 
могильные плиты, надгробья и постаменты для немецких кладбищ. 

Каждый день эсэсовцы сталкивали со скалы в пропасть нескольких заключенных, их 
называли "парашютистами". Был случай, когда в каменоломне начали взрывать шпуры,
 не предупредив никого и не выведя оттуда работающих. Иногда всех заставляли 
бессмысленно переносить камни туда и обратно, туда и обратно. 

Тем, кто не мог скрыть возмущения и раздражения, Старостин сказал: 

- Это издевательство, но пусть никто из нас не будет подавлен, раздражен. Пусть 
нами владеет сознание, что мы не приносим никакой пользы фашистам. 

Такие же бессмысленные злодейства совершались в лагере в конце прошлого лета, 
после неудачного покушения на Гитлера. 

Работать в каменоломне зимой намного труднее, чем летом. А кроме всего прочего, 
летом, когда арестантов гнали через лес, многие отдирали кору молодых деревьев 
и грызли, жевали ее. 

Каждый день Старостин пересчитывал ступеньки, ведущие в гору, в лагерь. Сто 
восемьдесят шесть ступенек. И горе, если он не сможет с ними совладать! 

В один из стылых февральских вечеров, когда ветер дул со стороны невидимого, 
заледеневшего Дуная, ноги были налиты таким свинцом усталости, что каждая 
ступенька давалась Этьену с трудом. 

Двадцать девятая ступенька, тридцатая, тридцать первая, тридцать вторая, 
тридцать третья... 

Он вдруг почувствовал, как его с обеих сторон крепко взяли под руки. Вот это 
встреча! Он сразу потерял счет ступенькам. Справа его поддерживал сильной рукой 
рослый, по-прежнему могучий Зазнобин, слева - душа-парень Шостак. Бронебойщик 
шел молча, а Шостак не удержался: 

- Ты самый последний приказ не получил, земляк? 

- Какой? 

- Приказ - голов не вешать и глядеть вперед!.. 

- Потише приказывай, Кастусь, - пробасил Зазнобин, не замечая, что 
предостережение его прозвучало громче, нежели присказка товарища. 

Этьен не успел вдоволь обрадоваться и вдоволь удивиться, как дружеские руки 
вознесли его на самый верх лестницы. При дневном свете такая помощь была бы 
немыслима: можно насмерть подвести ослабевшего, эсэсовцы уже не раз сбрасывали 
таких доходяг со скалы. 

Зазнобин и Шостак также мыкались в штайнбрухе. И с того вечера они не раз при 
окончании работы "случайно" оказывались у подножья лестницы рядом со 
Старостиным и, можно сказать, несли его над ступеньками, он лишь касался их 
колодками. 

Какое он чувствовал облегчение, когда ступал ослабевшими ногами на последние 
ступеньки и оказывался перед воротами в лагерь.