преемнику, словно в противном случае не выполнит свой воинский долг. Он обязан 
помнить шифр так же, как русский алфавит, или арабские цифры, или григорианское 
летосчисление. 

Встревожился всерьез и решил устроить себе экзамен. 

Раскрыл Библию, углубился в работу и скоро, довольный собой, убедился, что 
память ему не изменила. Может быть, впервые за тысячелетие кто-то вздумал 
шифровать библейский текст: 

"Вначале сотворил бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над 
бездною; и дух божий носился над водою. И сказал бог: да будет свет. И стал 
свет. И увидел бог свет, что он хорош; и отделил бог свет от тьмы. И назвал бог 
свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день первый..." 

Этьен закончил работу измученный, с головной болью, ослабевший от переутомления,
 но был собой доволен. Шифр продолжал жить в его мозгу, будто выгравированный 
навечно. Все тюремные годы последний шифр прятался где-то в самом укромном 
уголке сознания, не умирал и не позволил сейчас умереть своему хозяину. 

Бессмысленная, казалось бы, работа помогла Этьену приободриться, так как он 
знал, что сделал ее безукоризненно. 

Есть еще порох в пороховницах! Рано ему складывать оружие! 

А это значит - он не имеет права на апатию, безразличие к жизни, он обязан, 
если хочет себя по-прежнему уважать, вновь обрести живую душу. 

Не проклят, а благословен сегодняшний день и все другие, которые ему доведется 
прожить! 

После работы над библейским текстом он наконец заснул и спал долгим, глубоким 
сном, будто решил отоспаться за все четверо суток. А когда проснулся и встал - 
впервые за последние дни почувствовал голод. 

В тюрьме свобода ограничена внутренней жизнью, а воля становится лишь волей к 
сопротивлению. Тем более нетерпимо, что ему изменила воля! Конечно, жизнь, 
которая зиждется на одной лишь воле, скудна и убога, но от него самого зависит, 
чтобы она не была бесплодной. 

Он позволил безразличию овладеть его сознанием. Так и душа потеряет способность 
чувствовать, и сердце остынет. Он обязан собрать все силы, чтобы преодолеть 
моральное бессилие! 

Если уж ему суждено дожить до отчаяния, то пусть это будет отчаяние бурное, 
даже скандальное, но не тихое, застывшее, умиротворенное, бессильное. 

Недавно он хотел отстать от календаря, потерять счет опостылевшим, проклятым 
дням. А сейчас порывисто бросился к двери, вызвал тюремщика, потребовал, чтобы 
к нему срочно явился капо гвардиа, узнал, какой сегодня день, потребовал, под 
угрозой голодовки, чтобы его снабдили бумагой и чернилами для прошений, 
заявлений, какие он хочет направить и прокурору, и в министерство юстиции, и 
следователю, и по другим адресам. 

Капо гвардиа согласился с требованием узника 2722. Едва закрылась дверь, Этьен, 
после длительного перерыва, попытался сделать нечто вроде гимнастики, затем 
встал на табуретку и снял в углу камеры старую паутину. 

На первых порах ему помогли и занятия языками. Почему-то он все время помнил, 
что на испанском языке слова "хотеть" и "любить" равнозначны, так же как и 
слова "ждать" и "надеяться". 

Ждать и надеяться! 

Он взял себе за правило каждый день думать, говорить вслух и декламировать 
стихи на разных языках, каждый день недели - на другом. В понедельник в камере 
слышалась немецкая речь, он читал на память Гейне и Рильке; во вторник - 
английская; в среду - французская, немало стихотворных строк удалось ему 
наскрести на дне памяти - Гюго, Беранже, Ронсар, Поль Верлен; в четверг звучала 
испанская речь и гостем камеры-одиночки становился Дон Кихот; пятница стала 
итальянским днем; суббота - русский день. И только по воскресеньям жил в 
камере-одиночке интернационалист, который запросто переезжал из одной страны в 
другую, и всюду у него были свидания со знаменитостями. 

Одновременно с лингвистическими занятиями Этьен много времени занимался 
сочинением разного рода жалоб, требований, ходатайств. Он написал и отправил в 
разные адреса немало желчных слов о фашистском беззаконии и дикарском попрании 
прав. 

"После того, как срок моего заключения истек, я отправил под расписки капо