В середине апреля 1938 года тюремщик Примо первым сообщил, что испанские 
фашисты вышли у Винароса к Средиземному морю и тем самым разрезали территорию 
республики надвое. От него же узнали, что республиканцам не удалось занять 
город Авилу, их наступление окончилось неудачей. Газета приписала чудо 
покровительнице города Терезе де Хесус. Со дня на день можно было ждать новых 
поражений. 

Не одну бессонную ночь принесли Кертнеру печальные новости из Испании. Но не 
меньше тревоги вызывали сообщения об арестах видных государственных деятелей и 
военачальников в Советской России. 

С тяжелым чувством прочел Этьен заметку о предании суду Тухачевского и большой 
группы военных. Тухачевский издавна был любимцем Этьена, он не мог примириться 
с мыслью о том, что Тухачевский - враг народа, он не хотел верить этому 
сообщению. Тухачевский во время мировой империалистической войны был в плену у 
немцев, совершил несколько попыток побега. Кажется, только пятый побег был 
успешным - удалось вернуться на родину и вступить в Красную Армию. Кажется, 
Тухачевский томился в немецком плену два с половиной года. Неужели ему 
поставили в вину плен? 

А вдруг кто-нибудь обвинит Этьена в том, что он оказался в плену у фашистов? 

Но об этом думать не хотелось, тем более что между камерой No 2 и родиной 
лежали длинные-предлинные годы заточения. 

В начале августа "Примо всегда прав" показал сквозь решетку газету, где 
сообщалось о нападении японцев на советскую границу. Японцы захватили сопки 
Заозерная, Безымянная за озером Хасан, продвинулись на четыре километра в глубь 
советской территории. А вот когда японцев разбили наголову, когда японский 
посол Сигемицу запросил в Москве пардону и предложил начать переговоры о мире - 
об этом тюремщик умолчал. 

В сентябре Кертнер, а вместе с ним вся камера No 2 с тревогой узнали о 
мюнхенском сговоре, возмущались поведением Чемберлена и Даладье. Кертнер тогда 
сказал, что их трусость вызовет больше жертв и повлечет за собой большее 
кровопролитие, чем любая жестокость Гитлера. 

- Верно сказано, что глупость играет в истории не меньшую роль, нежели ум. 

Осенью 38-го года Кертнер прочитал лекцию об интернационализме в связи с тем, 
что Муссолини начал антисемитскую кампанию. В начале сентября появились первые 
антисемитские законы, вылупился журнал "Защита расы", открылся институт под 
таким же названием. В своей лекции Кертнер, опираясь памятью на статьи Максима 
Горького, написанные в царские годы, доказывал, что тот, кто проводит 
дискриминацию, наносит себе моральный урон. Конечно, вред, приносимый 
антисемитизмом или презрением к черной расе, больше всего ощущается теми, кто 
стал жертвой дискриминации. Но разве не становится жертвой грязных 
предрассудков и предубеждений тот итальянец, который считает себя выше араба, 
еврея или эфиопа? Даже если этот итальянец - сам дуче, который всегда прав... 

Примо кривлялся за решеткой и орал: "Мадрид на коленях!" Он сообщил, что во 
Франции устроены лагеря для интернированных республиканцев, размахивал газетой 
- Англия и Франция официально признали генералиссимуса Франко, это было в конце 
февраля 1939 года. 

Все еженедельники поместили фотографии - немцы ломают на границе шлагбаумы, 
рушат пограничные столбы. Кертнер и его соседи по камере были потрясены 
вторжением фашистов в Чехословакию. 

80 

Кертнер получил от профессора из Модены лекарство и попросился на прием к 
тюремному врачу. Ему прислали двадцать ампул, нужно пройти курс лечения. 

Чувствовалось, что тюремный врач не очень-то хочет так долго возиться с узником 
2722. А Этьен был раздражен тем, что его повели в лазарет, стоящий на отшибе, в 
наручниках. 

Укол болезненный, можно подумать, что в руках у врача не шприц, а шило. Или все 
от плохого настроения, оттого, что Кертнер мерзнет без рубашки? А рядом торчит 
и, по обыкновению, молчит Рак-отшельник. 

Тюремный врач, не желая признаться себе в том, что уколы он делает скверно, 
неумело, все больше раздражался и начал пациенту "тыкать". 

В каждой тюремной камере висит таблица с правилами поведения заключенных, в ней 
указано, как узник должен обращаться к персоналу тюрьмы и как персонал - к 
узнику. В первом случае требовалась самая вежливая форма обращения - "леи", а 
во втором случае - более демократическая "вои". При "леи" к собеседнику 
обращались в третьем лице. Например, не "прошу вас, синьор дотторе", а "прошу