Ножницы быстро нашлись, и наши мучения кончились. Однако операция не прошла 
незамеченной. Вечером, как только мы легли, нас срочно поднял дежурный и 
сообщил, чтобы мы шли к старшине роты.

- Снимите гимнастерки! - приказал старшина.

Он грозно уставился на наши укороченные рукава. Оправдываться было бесполезно, 
и 
мы отправились на гауптвахту.

Старшину у нас в роте не любили за мелкие придирки, подхалимаж перед 
начальством 
и высокомерное отношение к нам. Все были очень довольны, когда его убрали.

Последний раз мы виделись с Костей в 1934 году, когда разъезжались по частям с 
предписаниями. Потом, через несколько лет, я узнал, что он стал летчиком, а на 
фронтах войны уже командовал авиаполком.

Костя Пильщиков, друг золотых юных лет, так смелей же входи в мой домик над 
Эльбой! Как ты мог даже подумать, что я тебя не узнаю, а тем более не пожелаю 
признать в чужой военной форме? Снимай ее, Костя, облачайся в мою гимнастерку, 
галифе, ведь тебе даже звезд на погонах не надо уменьшать.

Все нашлось у меня для друга - и одежда, и пища, и добрые слова. Разговоры, 
воспоминания воскресили в памяти незабываемые годы, полные настойчивой 
пытливости, молодецких проделок и упорного труда во имя заветной мечты.

Костя погостил у меня всего один денек. Я помог ему добраться до города, в 
котором можно было сесть на поезд. Он торопился домой, на Родину. Там о его 
судьбе еще ничего не знали.

Рассказы Пильщикова о лагерной жизни в плену, о трудном пути следования под 
охраной конвоя заставили меня думать о Бабаке, о его участи. Где он может быть? 

Если жив, то как его разыскать? И его тоже, наверное, после освобождения ведут 
под строгим надзором вооруженных часовых, заставляют спать на земле в лагерях 
для отдыха.

По дорогам Германии в это время следовало много колонн бывших военнопленных, 
гражданского люда, освобожденного из западных зон. Я и раньше не пропускал ни 
одной такой колонны, чтобы не спросить, нет ли среди них летчиков. Однажды мне 
передали в Ризу, что какой-то человек, шедший в длинной веренице военнопленных, 

крикнул проезжавшим навстречу летчикам: "Скажите Покрышкину, что Бабак в 
Чехословакии!"

Дошедший до меня через третьи руки этот возглас летчика ничуть не потерял своей 

трагической сущности. Я пригласил Трофимова, Сухова, и мы в воскресный день 
поехали на машине искать Бабака.

В Чехословакии объехали несколько лагерей, расспрашивали о летчике. Кое-где нам 

вообще не отвечали на наши расспросы, другие начальники конвоев, взглянув на 
мои 
погоны и на Золотые Звезды, искренне признавались, что такого - капитана, Героя 

Советского Союза - среди своих не замечали. К вечеру мы подскочили еще в один 
пересыльный пункт. Часовой, стоявший у ворот, не пропустил нас. Мы вызвали 
начальника.

- Летчики есть, - коротко сообщил он. - Один из них осточертел мне своими 
домогательствами. Выдает себя за Героя. Видали мы их!..

- Пригласите его к нам, - попросил я.

Начальник провел нас в свою резиденцию, сам отправился куда-то.

Бабак появился на пороге - оборванный, с черными струпьями от ожогов на лице, 
худой, изможденный. Увидев нас, он бросился к нам, но начальник конвоя 
преградил 
ему путь.

- Гражданин, назад! - заорал он.

Бабак остановился. В его глазах сверкнули слезы.

Мы подошли к Бабаку, обступили его.