Я стоял перед ним и силился вспомнить немецкие слова, которые когда-то заучивал.
 
Услыхав родную речь, старик совсем ожил. Я путано спросил об аэродроме, о 
самолетах.

- Флюгплац дорт! - воскликнул старик и показал рукой на окно.

Я обрадовался - значит, аэродром есть - и пригласил старика поехать с нами. Он 
бросил поленья, надел поношенный плащ и пошел за мной к машине. Двинулись в том 

направлении, куда он указывал.

За ближайшим лесом мы очутились на поле, среди которого стояло несколько 
"фоккеров". Никакой бетонированной полосы здесь не было, но мне понравилось это 

поле, присыпанное снегом. Не знаю сам, почему я поверил, что здесь нет минных 
сюрпризов, и, несмотря на ворчание Василия, решил объехать аэродром.

Осмотрев взлетно-посадочную полосу, мы завезли старика домой и направились на 
большую дорогу. Нам опять предстояло проехать то место в лесу, где видели 
немецких солдат. Мы оба помнили об этом, но говорить об опасности было лишним - 

и я и шофер одинаково сознавали, что означало для всей дивизии наше немедленное 

возвращение.

Некоторое время в пути я думал о старом немце, указавшем аэродром. Не очень ли 
доверчиво отнесся к нему?

Не сообщит ли он сразу на ту сторону, когда увидит наши самолеты? Тут же 
отмахнулся от этих подозрений. Его старческая фигура, скрюченные синие руки без 

перчаток, его суетливое старание, его одиночество в пустой деревне, среди 
жуткого рева скота вызвало во мне сочувствие к нему.

Кого он считает теперь виновным за то, что видит вокруг? Своих сыновей, которые 

бросили его здесь? Сыновей... Если они были, то, может быть, уже вдавлены 
гусеницами наших танков в землю или здесь, у Одера, или раньше - под 
Сталинградом. Он должен считать виноватым за свою судьбу Гитлера, фашистов, 
обманувших его, народ.

Вот и лес. Василий склонился к баранке. Я тоже смотрю только вперед. Поворот. 
Уже близко то место, где мы встретили вражеских солдат. На снегу по-прежнему 
виден один-единственный след нашей машины. Он вырисовывается в свете фар. 
Василий не сбавляет скорости, он понял меня по взгляду. Приближаемся и видим: в 

кювете перевернутый грузовик, дальше - второй. Ветровые стекла пробиты пулями. 
Рядом с машинами - несколько трупов.

Я не могу остановиться и узнать, чьи это грузовики. Нельзя еще раз испытывать 
судьбу. Я сообщу об этом нашим в первом же населенном пункте. А сейчас дай 
скорость, Василий! Такая участь - трупами лежать на снегу - была предназначена 
и 
нам. След других оборвался здесь. Наш пока стелется дальше. Нас ждут, Василий, 
десятки летчиков. Надо торопиться, чтобы воевать, добивать врага.

В Ченстохов мы вернулись в полночь. Утром вся дивизия перелетела на новую базу 
у 
Крейцбурга. В середине дня я отправился на передний край. Когда у летчиков есть 

удобный аэродром, "Тигр" не должен молчать.

Генерал А. С. Жадов, приняв меня в своем штабе, расположенном в домике над 
Одером, назвал самыми важными позиции корпусов Родимцева и Бакланова. Имена 
этих 
командиров напомнили мне о битве на Волге. Они стяжали себе громкую славу. 
Здесь 
их полки тоже отличились при форсировании Одера и в боях за плацдарм. Нашим 
летчикам надо было достойно поддержать прославленных пехотинцев. Мой КП на 
земляной дамбе. Поставив автомашину под деревом, я нашел местечко с широким 
обзором. Отсюда далеко видно. Внизу, на берегу, солдаты загружают лодки для 
переправы. Под облаками и выше их беспрерывно гудят самолеты. В моих наушниках, 

не умолкая, кричат, зовут, приказывают, ругаются. Вражеская авиация пытается 
превратить Одер в рубеж решающей битвы: на наш плацдарм идут "фокке-вульфы" с 
бомбами под крыльями. У немцев заметная нехватка бомбардировщиков. Они заменяют 

их истребителями-штурмовиками.