организациям. Поход за границу, в чужие страны требовал укрепления воинской 
дисциплины, понимания всеми бойцами почетной миссии воина нашей страны.

Политотдел организовал поездку летчиков и техников для осмотра гитлеровского 
концлагеря в Майданеке. Когда машины с людьми возвратились домой, прямо на 
аэродроме возник митинг. Слова сами рвались из сердца. Наши авиаторы своими 
глазами увидели "новый порядок", насаждаемый фашизмом в Европе. Пепел сожженных,
 
трупы заживо зарытых в ямах (об этом можно было судить по их позам), огромные 
склады обуви тех, кто замучен в лагере (а там замучены и тысячи детей), звали к 

уничтожению страшной коричневой чумы.

В английской печати в это время публиковались призывы сердобольных леди к 
всепрощению гитлеровских палачей. Летчики, посетившие концлагерь в Майданеке, 
отвечали английским буржуа готовностью сполна расплатиться с фашистскими 
инквизиторами.

Тем, кто творил зверства, прощения быть не могло.

Однажды, возвращаясь из полка домой, я увидел журналиста Юрия Жукова. Он прибыл 

к нам, чтобы продолжать знакомство с летчиками и работу над своей книгой об 
авиаторах. Ему необходимо было непосредственное общение с летчиками, наши 
советы.

Мы вместе приехали на аэродром 16-го полка, я представил корреспонденту Клубова.
 
О нем я много рассказывал журналисту в Москве, в самолете по пути в Новосибирск.
 
Именно о таких летчиках, считал я, надо писать книги. К концу октября на счету 
Клубова было тридцать девять сбитых вражеских самолетов. Командование уже 
представило его к званию дважды Героя.

Час спустя мы с Клубовым были на полигоне, расположенном вблизи аэродрома. 
Истребители, находившиеся в воздухе, пикировали, прицеливались и стреляли по 
мишеням - квадратам, посыпанным белым песком. Когда в небе затихало, мы 
проверяли попадание. Клубов радовался: летчики стреляли отлично.

Вечером в том помещении, где жили летчики, демонстрировался американский фильм 
"В старом Чикаго". Он привлек зрителей из госпиталя и из соседних частей. 
Кинопередвижка немилосердно тарахтела. Люди стояли, сидели на полу. Со стен на 
них хмуро смотрели портреты польских графов. В не застекленные еще окна задувал 

прохладный ветер. Потом играл духовой оркестр, который привезла сюда из 
соседнего села комсомольский работник политотдела Ирина Дрягина - популярная 
среди молодежи дивизии своими неисчерпаемыми затеями.

Гудел барабан, резко брали высокие ноты трубы. Но для танцев такая музыка была 
подходящей. Кружились все, кто мог поместиться в зале полуразрушенного 
помещичьего дома. Здесь когда-то гремели мазурки, теперь танцевали вальсы, 
фокстроты. Но это не удовлетворяло наших рьяных чечеточников.

- Давай "Сербияночку"! - потребовал Андрей Труд. Когда этот лихой танец вовлек 
многих парней и девушек, когда барабан уже не в силах был заглушить топот ног, 
позвякивание медалей, горячие восклицания, я вдруг заметил Клубова. Он стоял 
один, прислонясь к стенке. Его обожженное лицо при тусклом свете было грустным.

О чем он думал? Я никогда не видел его таким отрешенным и подавленным. Неужели 
человек способен предчувствовать несчастье?

Почему я в тот вечер не подошел к нему, не заговорил с ним, не развеял его 
мрачные мысли?

Дома я долго размышлял о нем, старался представить себе этого человека после 
войны, в семье.

Счастье мирной жизни Клубов уже оплатил тяжелыми испытаниями. Ребята 
рассказывали, как трудно он перенес ожог лица. Оно все было забинтовано. 
Кормили 
его друзья - заливали ему в рот сквозь прорезанный бинт жидкую пищу.

Девятнадцать лет спустя я прочел в книге Юрия Жукова "Один МИГ из тысячи" о том,
 
что говорил ему Александр Клубов в свою предпоследнюю ночь. Его высказывания 
напоминали исповедь человека перед друзьми, перед Родиной. "Нашему народу не 
нужно с нас, летчиков, иконы писать. Ты так о нас расскажи, чтобы любой 
школьник 
прочел и подумал: "Да, трудное это дело. Но если с душой взяться..."