часто упоминаются фамилии Федорова, Сухова и командира. Бой начался смелой 
атакой Речкалова на ведущего группы "юнкерсов" и длился до тех пор, пока 
самолеты могли находиться в воздухе. Самым примечательным здесь было то, что 
почти все девять вражеских самолетов были сбиты в моменты, когда требовалось 
выручить товарища.

Шесть "мессершмиттов" в одном поединке упали на румынскую землю в том самом 
районе, где погиб наш комэск Атрашкевич, где когда-то немцы поджигали нас не 
хуже, чем мы их теперь. Молодые летчики полка Лихачев, Иванков, Кириллов и 
Петухов были довольны своими первыми победами. Мы, ветераны, радовались 
вдвойне: 
это была расплата за наши потери летом 1941 года.

После разбора полетов мы с Речкаловым, Клубовым и юристом отошли в сторонку. 
Извинений и обещаний я слушать не хотел. Надо было решить, как погасить 
раздутый 
пожар, хотя самую искру уже никто уничтожить не мог. Все надежды мы возложили 
на 
юриста, и он отправился к прокурору армии.

Я с новой группой пошел на задание.

Через два дня этот старший лейтенант явился в штаб дивизии озабоченный и 
взволнованный.

- Прокурор не отменил своего приказа об аресте Клубова, - сообщил он. - Давайте 

вместе ходатайствовать о смягчении приговора. Вам надо ехать в Бельцы.

Вот и подвернулся случай побывать в Бельцах.

Я шел по улице ранним утром, когда прифронтовой городок только просыпался. 
Каждый уцелевший дом, каждая развалина, каждое дерево напоминали мне о другом 
июне, совершенно не похожем на тот, какой видел я сейчас в Бельцах. Вот руины 
канатного завода, коробка мельницы - всюду черные стены. А рядом уже чистые, 
подметенные тротуары, окопанные деревья и яркие цветы на газончиках. Жизнь 
берет 
свое, отодвигая последствия войны на второй план.

Перво-наперво я, конечно, заглянул в дом, где когда-то жил.

Ход с улицы забит. Некоторые окна еще заставлены фанерой, заложены кирпичом. 
Увидеть бы кого-нибудь, расспросить... Я стою посреди запущенного, грязного 
дворика и жду, не появится ли кто-либо из тех, кого знал перед войной.

Открылась дверь соседнего дома. Вышла молодая женщина. Я направился к ней. Чем 
ближе подхожу, тем больше она мне кого-то напоминает. Неужели в самом деле 
знакомая?

Поздоровался. По глазам, по голосу узнал: Флорика! Но не решился назвать ее по 
имени. Спросил о хозяине. Ответила: расстрелян, как и многие другие... Дом, где 
мы 
прежде жили, теперь временно занят воинской частью.

Расспрашивать больше не о чем. Не о вещах же, которые я когда-то здесь оставил?

Во время нашего разговора к Флорике подбегает малыш и хватается ручонкой за ее 
платье. Она гладит его по белокурой головке. Я смотрю на карапуза и вдруг 
вспоминаю Миронова, Костю Миронова!..

- Ваш? - спрашиваю.

- Мой.

Хочется сказать матери, осиротевшему ребенку о Косте Миронове, назвать место, 
где он похоронен. Но зачем им это? Флорика и так, наверное, отвечает всем 
любопытным, что ее муж, отец мальчика, погиб на фронте. Это правда. Я жду ее 
расспросов, жду, чтобы она узнала меня. Нет, она и не присматривается ко мне. В 

ее душе все военные, особенно с погонами авиаторов, рождают только печальные 
переживания.

Я попытался было взять малыша на руки, он отпрянул от меня, как напуганный 
зверек. Да, он, наверно, не знает, как высоко могут поднять его мужские руки.

- До свидания, - говорю Флорике.

- До свидания, - отвечает она, так и не узнав во мне товарища Кости.

Вот и побывал я в том городке, от которого начался длинный и горький путь