прикрываем конников.

- Прикрываем как положено, товарищ командир, - попытался я отвести 
незаслуженное 
обвинение.

- Что толку в таком прикрытии? - возмущался Дзусов. - Вы или бродите где-то так,
 
что вас не видно и не слышно, или карусель с "мессершмиттами" кружите. А 
"юнкерсы" в это время свободно делают свое дело.

Я снова возразил:

- Если мы будем гудеть прямо над кавалеристами, то даже своими телами не 
остановим падающих бомб. "Бомберов" надо ловить на маршруте, как на Кубани мы 
это делали. А для этого нас нужно посылать не парами, а большими группами.

Действительно, на Кубани мы хорошо научились встречать вражеских 
бомбардировщиков на подступах к фронту. А теперь нас опять заставляли 
возвращаться к старому.

Пока мы летели к Днепру, я вспомнил не только вчерашний разговор с командиром 
дивизии, но и трудные времена сорок первого года. Тогда мы тоже прикрывали свои 

войска парами, "гудели". Схватки с "мессершмиттами" были всегда неравными и 
редко кончались в нашу пользу. Но ведь тогда у нас самолетов не хватало. А 
сейчас?

"Юнкерсы" не подвели нас. Как я и рассчитывал, они появились со стороны 
Никополя. Шли они очень высоко, но без прикрытия. Видимо, надеялись на свою 
группу очистки, которая должна была находиться уже над нашим передним краем.

До Большого Токмака мы сумели набрать высоту и оказались теперь над "юнкерсами".
 
Стремительно сближаясь с ними, я бросил в эфир:

- Сомкнуться плотней! Бью ведущего.

Навстречу неслась армада бомбардировщиков. В последние секунды, перед самым 
открытием огня, мне почему-то показалось, что на их крыльях не кресты, а звезды.
 
Я крикнул:

- Наши! Не стрелять!

И "юнкерсы" с желтыми крестами на крыльях пронеслись под нами. Меня охватила 
злость на себя за то, что из-за чрезмерной предосторожности я допустил такую 
глупую ошибку.

Я сделал резкий переворот и сразу же оказался в гуще бомбардировщиков. Поймав в 

прицел ведущего, я дал по нему короткую очередь из всех пулеметов и пушки.

В одно мгновение передо мной возник огромный огненный шар. Взрыв поглотил 
"юнкерса". Стена огня неслась мне навстречу. Огромный обломок бомбардировщика 
пролетел совсем рядом.

Мой самолет по инерции врезался в пламя, его сильно тряхнуло, что-то ударило в 
обшивку, и, наконец, огонь остался позади. Я осмотрелся; слева и справа шли 
бомбардировщики. Один из них горел, видимо, его поразил взорвавшийся сосед.

Взял в прицел крайнего справа и дал очередь. Из крыла "юнкерса" вырвалась струя 

дыма. Он круто развернулся, свалился в пике и стал уходить. Я бросился вдогонку 

и второй очередью по левому мотору добил его.

Потом рванул свою машину вверх. Правее меня падал "юнкерc", подожженный парой 
Жердева. А чуть выше нас в небе висело несколько парашютистов - экипаж сбитого 
самолета.

"Вспомни Островского!" - подсказала мне память. Да, он, которого я любил, как 
сына, вот так же спускался тогда на парашюте. И фашисты безжалостно расстреляли 

его в воздухе. Не сдержав гнева, я надавил пальцами на гашетку.

Мы вышли из боя на последних граммах горючего. Сели на ближайший аэродром.

Под вечер возвратились домой. На стоянке меня встретил инженер-капитан Жмудь.