того, чтобы в нужный момент сковать их, я повел четверку в атаку.

Но бомбардировщики, оказывается, тоже нас увидели и стали в оборонительный круг.


Разогнав большую скорость, я не смог подвернуть машину для прицеливания и 
проскочил мимо "юнкерса". Пришлось резко выходить из пике и гасить скорость на 
горке. Мой ведомый Голубев должен был следовать за мной. Увидев, что он взмыл, 
повторяя мой маневр, я пошел в атаку. "Юнкере" был в прицеле. После первой 
очереди он перевернулся, подставил мне брюхо. Я тут же дал второй залп из пушки 

и пулеметов. Загоревшийся "юнкерc" вывалился из круга и пошел к земле.

- Сотка, бей "бомберов", идет подкрепление! - послышался голос нашей станции 
наведения.

Выходя из атаки, я заметил выше себя какие-то самолеты. Сначала решил, что это 
и 
есть подкрепление, но, когда они приблизились, понял: навстречу летят четыре 
"мессершмитта".

Лобовая атака успеха не принесла. Развернувшись, я стал заходить "мессерам" в 
хвост. Глянул вниз: "юнкерсы", беспорядочно сбросив бомбы, уходили на запад. 
Среди них мотались Сухов и Жердев.

В этот момент и пришло обещанное подкрепление. На помощь нам спешила восьмерка 
ЯКов. Ей мы и передали эстафету боя. Пусть преследуют "юнкерсов".

Наша группа выполнила задачу. На земле горели уже четыре вражеских самолета.

- Иду на Куйбышево, иду на Куйбышево, - услышал я голос Жердева.

Мне тоже нужно было следовать к месту сбора.

Домой возвратились впятером, без моего ведомого. Я даже не заметил, когда и как 

его подбили. Но Сухов все видел. Он рассказал, что Голубев выскочил выше меня, 
когда я после безуспешной атаки пошел на горку. Заметив, что с высоты ко мне 
устремились два "мессера", мой ведомый пошел им наперерез, чтобы сорвать их 
атаку. Голубев сознательно подставил свою машину под удар вражеских 
истребителей. Он, можно сказать, грудью прикрыл своего командира.

Так доложил Сухов. А о том, что произошло с Голубевым на самом деле, мог 
рассказать только он сам. Я надеялся, что он остался жив.

Вскоре вернулась группа Речкалова. Олефиренко вылез из самолета мрачный.

- Ну, как дела, кубанский казак? - спросил я его. Так мы окрестили его еще на 
Кубани, и он гордился этим прозвищем.

Расстроенный Олефиренко только теперь заметил, что перед ним стоят все летчики 
группы и я, заместитель командира полка. Забыв доложить о вылете, он сорвал с 
головы шлемофон и швырнул его на землю.

- Плохо, товарищ гвардии майор! Никчемный из меня получился истребитель. Слабак,
 
и больше ничего.

- В чем дело? Расскажи толком.

- В том-то и дело, что толку во мне никакого. Подкрался к "фоккеру", стрелял, 
стрелял, а он хоть бы хны - летит дальше, и все.

- Даже спасибо не сказал! - добавил Речкалов. Ребята засмеялись.

- А ты понял, почему его не сбил?

- Потому что не попал.

- А почему не попал?

Олефиренко умолк, и все притихли. Летчики привыкли к таким разборам прямо у 
неостывших самолетов. Они знают, что именно сразу после боя можно разобрать его 

во всех деталях, увидеть даже незначительные ошибки, сделать правильные выводы. 

Теперь они ждали от меня объективной оценки своих действий.

- На каком расстоянии открыл огонь? - снова задал я вопрос Олефиренко.