ны капо 
гвардиа. 

Тот заверил, что тюремная администрация в данном случае ни при чем. 
Подследственному Эспозито в виде исключения разрешена переписка до окончания 
следствия. 

Капо гвардиа сообщил, что деньги Паскуале получит завтра утром. А что касается 
письма, то когда дочь в тюремной канцелярии оставляла деньги, она сказала: 
пусть синьор Эспозито писем от нее не ждет. 

Паскуале отправил второе письмо, подробно написал о том, что именно с ним 
произошло, и в конце вопрошал: "Почему ты мне не отвечаешь? Ты же слышишь мои 
рыданья?" 

Он ждал, нетерпеливо ждал, а ответа все не было. 

Тогда он понял, что Джаннина никогда его не простит, отреклась от него. 

А на суде станет ясно, что он предатель. На него станут оборачиваться и 
смотреть с жалостью, с ненавистью, и никто - с сочувствием, даже Джаннина. Все 
будут презирать его, в том числе и Коротышка, который сделал его предателем. 

Он попросил молитвенник, тюремщик принес. 

Паскуале нашел "Молитву о доброй смерти" и выучил наизусть. 

"О распятый мой Иисусе, милостиво прими молитву мою, которую тебе уже теперь 
воссылаю вместо часа смерти, когда оставят меня все мои чувства. О сладчайший 
Иисусе, когда угасающие и закрывающиеся очи мои не будут в состоянии взирать на 
тебя, помяни любовный взор мой, которым ныне смотрю на тебя, и помилуй меня! 
Когда засыхающие уста мои уже не смогут целовать пречистые твои язвы, вспомни 
лобызания, которые ныне на них оставляю, и помилуй меня! Когда холодеющие руки 
мои уже не смогут держать распятие твое, вспомни, с какой любовью ныне его 
обнимаю, и помилуй меня! Когда, наконец, коснеющий язык мой не сможет 
промолвить ни слова, вспомни, что и тогда, молча, взываю - помилуй меня! Иисусе,
 Мария, Иосиф, вам передаю сердце и душу мою! Иисусе, Мария, Иосиф, будьте при 
мне в последний час жизни моей! Иисусе, Мария, Иосиф, да испущу в вашем 
присутствии дух мой!" 

Тайком от надзирателя он начал распускать присланные ему носки домашней вязки. 
Нитки были грубой шерсти, крепкие. 

Паскуале сматывал их в клубочек и думал: 

"Эти самые нитки разматывались при вязании в быстрых руках матери. А до того 
мать сама их пряла. А до того сама сучила шерсть. И овец тоже стригла сама. А 
еще раньше, мать, страдая от одышки, карабкалась по каменным кручам, с трудом 
поспешая за овцами". 

Жаль, очень жаль, что носки не куплены в каком-нибудь галантерейном магазине. 
Ему было бы легче, если бы их не связала мать. 

Вот он остался в одном носке, а еще через день обувал оба башмака на босые ноги.
 Зябко зимой в башмаках без носков! 

"Так и ревматизм недолго нажить, - встревожился он и тут же горько вздохнул: - 
Пожалуй, не поспеет ко мне ревматизм..." 

Вечером следующего дня, когда в тюремном коридоре зажегся тусклый фонарь, 
надзиратель вошел в камеру к Паскуале, принес кувшин с водой. 

Заключенный стоял под оконной решеткой, стоял, на цыпочках, прислонившись к 
стене, с бурым, набрякшим лицом, а голова неестественно склонилась на плечо. В 
сумерках надзиратель не сразу увидел серый крученый шнурок, который тянулся от 
решетки к шее. 

С криком: "Нож, скорее нож!" - надзиратель выбежал в коридор, тут же вернулся в 
камеру, перерезал шнурок, и тело Паскуале безжизненно осело. Надзиратель с 
трудом поднял его, уложил на койку, - не думал, что щуплый человек окажется 
таким тяжелым! 

Прибежали тюремный врач, начальник тюрьмы, но все попытки вернуть к жизни 
подследственного Эспозито были безуспешны. И тогда позвали священника. 

Предсмертная записка Паскуале: 

"Не прошу у тебя прощения. Знаю, прощения не заслуживаю. 

Стыдно дожить до седых волос и не научиться держать язык за зубами. 

Я только прошу помолиться за меня. И не в Дуомо, а в церкви святого Августина. 
Помолись за меня, дочь моя Джаннина, когда тень моя пройдет перед твоими 
глазами в Девятый день и в день Сороковой! 

Знаю, что самоубийство является виной, караемой создателем, этот судия 
наказывает и после смерти. Наложить на себя руки - большой грех, а больше всего 
я виноват перед твоей матерью, перед тобою, Джаннина, и перед твоим патроном. 

Трудно умереть, когда хочется