| |
централизационные посты, все технические сооружения на сортировочных
станциях, депо, а также шлюзы и судоподъемники на всех наших маршрутах.
Одновременно должны быть полностью уничтожены все локомотивы, пассажирские и
товарные вагоны, все торговые суда и баржи. Затопив их, предполагалось
создать мощные запруды на реках и каналах. Следовало использовать любые
боеприпасы, прибегать к поджогу или подвергать важные детали механическому
разрушению. Только специалист может определить, какая беда обрушилась бы на
Германию, если бы был осуществлен этот тщательно разработанный приказ. Эта
директива также показывала, с какой педантичностью претворяли в жизнь каждый
общий приказ Гитлера.
Оказавшись в своем маленьком временном жилище во флигеле министерства,
я довольно устало повалился на постель, мысли мои были в беспорядке и я
думал о том, как мне ответить на 24-часовой ультиматум Гитлера. Наконец, я
поднялся и принялся формулировать письмо. Вначале я шарахался от попытки
убедить Гитлера, пойти ему навстречу к неотвратимой реальности. Но затем я
продолжал со всей резкой прямотой: "Ознакомившись с Вашим приказом о
тотальных разрушениях (от 19 марта 1945 г.) и вскоре после этого с жестким
приказом об эвакуации, я усмотрел в этом первые шаги к реализации этих
намерений". В этом месте я дал ответ на его заданный в ультимативной форме
вопрос: "Но я не могу более верить в успех нашего благого дела, если мы в
эти решающие месяцы одновременно станем методично разрушать основы жизни
нашего народа. Это такая большая несправедливость по отношению к нашему
народу, что судьба больше не сможет быть благосклонной к нам... Поэтому я
прошу Вас не совершать этот шаг, когда дело идет о самом народе. Если Вы
сможете решиться на это в какой бы то ни было форме, мне вновь удалось бы
обрести веру и мужество для того, чтобы продолжать работать с максимальной
энергией. От нас уже не зависит, -- отвечал я Гитлеру на его ультиматум, --
какой будет наша судьба. Только провидение способно еще изменить наше
будущее к лучшему. Наш вклад в это может состоять только в твердой позиции и
непоколебимой вере в вечное будущее нашего народа".
Я завершил свое письмо не принятой в таких личных посланиях фразой:
"Хайль, мой фюрер". Мои последние слова были адресованы тому, кто оставался
теперь уже единственной нашей надждой: "Боже, храни Германию" 9 < >.
Перечитав это письмо, я решил, что оно написано слабо. Может быть, Гитлер
усмотрел в нем мятежный дух, который вынудил бы его принять ко мне меры.
Потому что когда я попросил одну из его секретарш перепечатать это
получившееся неразборчивым предназначенное ему лично и поэтому написанное от
руки письмо на специальной пишущей машинке с крупным шрифтом, она вскоре
позвонила мне: "Фюрер запретил мне принимать у Вас письма. Он хочет видеть
Вас здесь и услышать Ваш ответ от Вас лично". Вскоре мне было приказано
немедленно явиться к Гитлеру.
Около полуночи я поехал по совершенно разрушенной Вльгельмштрассе с
находившейся в нескольких сотнях метров Рейхсканцелярии, не зная, что мне
делать -- или что сказать. 24 часа прошли, а ответа просто не было. Я решил,
что буду отвечать по обстоятельствам. Гитлер стоял передо мной, неуверенный
в себе, почти робкий, и коротко спросил: "Ну?" Я на мгновение смешался, но
затем, словно для того, чтобы что-нибудь сказать, не раздумывая и не
вкладывая в это какого-либо смысла, изрек: "Мой фюрер, я безоговорочно с
Вами".
Гитлер ничего не ответил, но мой ответ растрогал его. Помедлив немного,
он протянул мне руку, чего не сделал, приветствуя меня, его глаза, как это
теперь случалось часто, наполнились слезами: "Тогда все хорошо", -- сказал
он. Было ясно видно, какое облегчение он почувствовал. Я тоже на мгновение
был потрясен его неожиданно теплой реакцией. Мы вновь испытали что-то вроде
прежнего чувства, связавшего нас. "Если я безоговорочно с Вами, -- тут же
заговорил я, чтобы воспользоваться ситуацией, -- тогда Вы должны поручить
осуществление Вашего приказа мне, а не гауляйтерам". Он поручил мне
составить бумагу, которую он собирался немедленно подписать, но, когда мы
начали ее обсуждать, он продолжал настаивать на разрушении промышленных
объектов и мостов. Так я распрощался с ним. Уже был час ночи.
В соседнем помещении в Рейхсканцелярии я сформулировал "Директиву по
осуществлению" приказа Гитлера о тотальных разрушениях от 19 марта 1945 г.
Чтобы избежать дискуссий, я сначала даже не предпринял попытки отменить его.
Я задержался только на двух моментах: "Осуществление приказа возлагается
исключительно на инстанции и органы, находящиеся в подчинении рейхсминистра
вооружений и военного производства. Инструкции по осуществлению с моего
согласия издает рейхсминистр вооружений и военной промышленности. Он имеет
право давать специальные указания рейхскомиссарам по вопросам обороны". 10 <
>. Таким образом, я снова оказался в обойме. Далее я добился от Гитлера
формулировки, позволявшей, если речь шла о разрушении промышленных объектов,
"достичь той же цели путем их парализации". Я, по-видимому, успокоил его,
включив оговорку, что, по его указанию, буду отдавать приказ о полном
разрушении наиболее важных заводов. Такое указание ни разу не поступило.
Гитлер поставил подпись карандашом, почти без обсуждения, сделав
несколько поправок дрожащей рукой. О том, что он оставался на высоте
положения, свидетельствовала поправка в первой фразе этой бумаги. Я
сформулировал ее как можно более обще и хотел только зафиксировать, что эти
мероприятия по тотальному разрушению преследуют исключительно цель "не
допустить усиления боеспособности противника" вследствие использования им
мощностей наших объектов и предприятий. Устало сидя за столом для карт в
|
|
