Гитлера, роспуск партии, ликвидацию народных судов, переговоры о капитуляции. 
Когда и это не помогло побудить Гиммлера к активным действиям, Шелленберг 
привлек Керстена. Тот прибыл из Стокгольма в сопровождении Норберта Мазура, 
официального представителя международного еврейского конгресса, вечером 19 
апреля и направился в свое поместье Хартцвальде.
      Встреча их состоялась, однако, только под вечер следующего дня, так как 
20 апреля был день рождения фюрера, и Гиммлер с утра отправился в его бункер, 
чтобы продемонстрировать свое уважение диктатору.
      «Есть ли у вас связи с генералом Эйзенхауэром?» — спросил Гиммлер, 
поприветствовав Керстена.
      Получив отрицательный ответ, Гиммлер предложил ему поехать к Эйзенхауэру 
и начать переговоры о капитуляции. Керстен, по всей видимости 
проинструктированный Шелленбергом, указал на графа Бернадотта, являвшегося 
официальным лицом и способного войти в контакт с американцами.
      Когда же Бернадотт, приглашенный Шелленбергом, оказался на следующий день 
в кресле напротив Гиммлера, мужество снова покинуло шефа СС.
      «Военное положение весьма серьезное», — только и сказал он, не упомянув 
ни оловом об Эйзенхауэре.
      Удивленный швед уехал.
      Последнюю свою надежду Гитлер возлагал на СС. Склонясь с лупой над картой,
 он бормотал: «Штайнер, Штайнер!» Дрожащий его палец уткнулся в 
северовосточное предместье Берлина, где находился обергруппенфюрер и генерал 
войск СС Феликс Штайнер с остатками разгромленных частей. От «армейской группы 
Штайнера» фюрер ожидал освобождения полуокруженного Берлина.
      21 апреля Гитлер приказал Штайнеру выступить из Эберсвальде на юг, 
прорвать фланг наступавших советских войск и восстановить оборонительные 
позиции на юговостоке Берлина.
      «Вот вы увидите, что русские потерпят самое крупное и кровавое поражение 
в своей истории у стен Берлина, — нравоучительно сказал он Штайнеру. — Отход на 
запад воспрещен для всех без исключения подразделений. Офицеров, которые 
осмелятся не выполнить это распоряжение, арестовывать и расстреливать на месте. 
За исполнение этого приказа отвечаете головой!»
      Весь день 22 апреля Гитлер ожидал начала контрудара Штайнера, но тот так 
и не отдал приказа на наступление. Атаковать с десятью тысячами солдат 
превосходящие силы противника было, по его мнению, безумием. Гитлер снова и 
снова запрашивал сведения о контрударе Штайнера, но военные, находившиеся в 
ставке и знавшие, что обергруппенфюрер СС никакого удара не нанесет, 
помалкивали. Лишь под вечер Гитлер узнал истину, которая поразила его как 
громом. Дико крича и топая ногами, он обвинил всех в предательстве и трусости — 
вначале его бросил в беде вермахт, а теперь и СС. Националсоциалистская идея 
погублена и смысл жизни потерян. Берлин он, однако, не оставит, а умрет в своей 
столице. Окружавшие его люди ошеломленно смотрели на конвульсивные судороги 
фюрера, который, вскрикнув, мешком упал в кресло.
      И что же? Ктолибо предложил безумцу в качестве выхода из положения 
капитуляцию? Ничего подобного. Все пытались ему помочь и както подбодрить. 
Гиммлер, узнавший по телефону о приступе ярости диктатора, принялся умолять его 
покинуть Берлин и продолжить борьбу на юге Германии. Генералфельдмаршал 
Кейтель, генералполковник Йодль, генерал Кребс поспешили на командный пункт 
Штайнера, чтобы просьбами, уговорами и угрозами подвигнуть его на оказание 
последней услуги фюреру.
      «Штайнер, речь идет о вашем фюрере, который требует нанести этот удар для 
своего спасения!» — воскликнул генералполковник Хайнрики, которого в 
действительности волновал лишь вопрос удержания фронта.
      Кейтель угрожал своим маршальским жезлом, но Штайнер остался 
непоколебимым, ответив: «Нет, этого я делать не буду. Контрудар — безумие и 
тысячи новых смертей».
      Гитлер снова ждал сообщений о Штайнере, а 27 апреля, потеряв всякую 
надежду, отдал приказ о смещении Штайнера и замене его генераллейтенантом 
Холсте. Но и на этот раз Штайнер саботировал приказ фюрера, не став сдавать 
командования своими подразделениями генералу вермахта.
      Через 24 часа статссекретарь министерства иностранных дел Вернер Науман 
принес в бункер перехваченную радистами министерства депешу корреспондента 
агентства Рейтер Поля Скотта Ранкина, который сообщал из СанФранциско о том, 
что рейхсфюрер СС Гиммлер предложил западным союзникам капитуляцию Германии.
      Все находившиеся в бункере словно окаменели. В это время Наумана вызвали 
к телефону. Возвратившись, он доложил: радио Стокгольма в последних известиях 
передало, что Гиммлер ведет переговоры с англоамериканским главным 
командованием. С губ диктатора сорвался какойто всхлипывающий звук: налицо 
были подлость и мошенничество СС. Ему стало ясно, почему Штайнер не нанес 
контрудар, почему эсэсовские части в Венгрии не смогли добиться успеха, почему 
Гиммлера постигла неудача на Висле. Все это были звенья одной громадной интриги,
 исходившей от человека, которого он когдато называл «верным Генрихом». Но 
кровь еще пульсировала в его венах и у него еще была сила раздавить изменников.
      «Никогда предатель не станет моим преемником!» — крикнул он и, вызвав 
генералфельдмаршала фон Грайна, отдал ему распоряжение вылететь из осажденного 
Берлина и во что бы то ни стало арестовать Гиммлера.
      Гитлер не хотел более видеть в своем окружении ни одного эсэсовца, все 
они казались ему членами одной большой банды предателей. Когда он услышал, что 
его свояк Герман Фогеляйн самовольно покинул бункер и появился в гражданской 
одежде, то приказал расстрелять его во дворе имперской канцелярии.