«За народ и отечество! Против Гитлера и его преступной войны! За немедленный 
мир!

За спасение немецкого народа!

За свободную и независимую Германию!»[103 - Там же, стр. 151]





Побольше гражданского мужества, господин полковник!


Итак, казалось бы, что уже тогда я должен был присоединиться к Национальному 
комитету «Свободная Германия» и активно участвовать в его работе. Я не сделал 
этого, потому что многого еще не решил. Так, меня чрезвычайно сильно беспокоил 
вопрос, имеют ли право военнопленные, находящиеся в лагере противника, 
действовать против верховного политического и военного руководства всей страны. 
Не увеличат ли они тем самым хаос, не будут ли способствовать разложению 
немецкого фронта, не подвергнут ли они опасности жизнь многих еще борющихся 
товарищей? Присяга и традиционное понимание офицерской чести мешали мне сделать 
этот шаг. Существенную роль играло мое отношение к фельдмаршалу Паулюсу, 
которого я уважал как человека и с мнением которого я считался. Неужели я 
должен был нанести ему удар в спину? Я не чувствовал себя лично связанным ни с 
кем из тех, кто подписал манифест, я вообще не знал почти никого из них. 
Несмотря на глубокое впечатление, которое произвел на меня Вильгельм Пик, когда 
он приезжал в Суздаль, во мне все еще оставалось предубеждение против 
коммунистов в Национальном комитете.

Таковы были примерно мысли и проблемы, волновавшие меня в первые недели после 
создания Национального комитета. В сущности, я стоял перед лицом такого же 
конфликта, как и в период битвы в котле на Волге: должен ли я последовать 
голосу совести и активно противодействовать катастрофическому развитию событий? 
Или же я должен следовать военной присяге, обесцененной самим Гитлером, и тем 
самым быть соучастником катастрофы, грозящей моему народу? После 
сталинградского ада я должен был бы теперь выступить против главной и самой 
большой опасности для Германии — против Гитлера и его войны. Однако для этого, 
кроме понимания всех этих вопросов, нужно было иметь большое гражданское 
мужество. У меня оно было, но недостаточно для того, чтобы уже тогда, не 
считаясь с мнением других, на свою ответственность вступить в Национальный 
комитет «Свободная Германия».

Так блуждали мои мысли. Каждый вечер я спорил с близкими мне генералами. Я 
раздумывал и читал. Однако пока я не пришел к определенному решению.




Догадки о судьбе четырех генералов


Была середина августа. Я гулял в парке. Здесь я встретил Роске.

— Я искал вас, Адам. Вы уже знаете, что Зейдлиц, Латтман и Корфес покидают нас 
сегодня?

— Покидают? А что говорит по этому поводу Паулюс?

— Я еще не видел его. Да ведь лучше всего, если вы сами спросите его.

Фельдмаршал уже знал эту новость.

— Я предполагаю, — сказал он, — что дело связано с Национальным комитетом. 
Памятная записка Зейдлица и его позиции в окружении, вероятно, были известны не 
только многим нашим солдатам и офицерам, но и русским, а также, возможно, 
немецким эмигрантам. Но я убежден, что он и дальше останется верным нам. 
Потомок такой старинной солдатской семьи никогда не выступит в плену против 
главы своего государства.

В дверь постучали. Вошли генерал-полковники Гейтц и Штрекер.

— Нужно оказать на них давление, — без обиняков потребовал Гейтц. — Особенно на 
Зейдлица, так как он уже в котле призывал пренебречь приказами Гитлера.

Паулюс согласился с предложением. Правда, он не испытывал недоверия к Зейдлицу, 
но не считал беседу излишней.