Переговоры велись у меня. Я предложил привлечь к ним командующего. Но Шмидт 
отклонил это. Очевидно, он хотел в последний раз документально зафиксировать, 
что в армии все делалось по его воле.

Начальник штаба поручил вести переговоры мне. Сам он намеревался вмешиваться 
лишь тогда, когда это, с его точки зрения, будет необходимо. Между тем прибыл 
советский генерал с несколькими офицерами. После приветствия по всей форме он 
сообщил мне условия капитуляции.[95 - 30 января левофланговые части 64-й армии 
вышли в центральную часть города, 38-я мотострелковая бригада этой армии, 
наступавшая на площадь Павших борцов в направлении универмага, захватила в плен 
солдат и офицеров противника. Из их опроса было установлено, что на подступах к 
универмагу все развалины зданий укреплены и превращены в опорные пункты. Это 
насторожило командира бригады полковника И. Д. Бурмакова, и он решил в ночь на 
31 января блокировать здание универмага, В течение ночи бригада во 
взаимодействии с 329-м инженерным батальоном со всех сторон блокировала 
универмаг.Первым из советских офицеров, кто вел переговоры с представителями 
штаба Паулюса, был начальник оперативного отделения штаба 38-й бригады старший 
лейтенант Ф. М. Ильченко, который и отдал приказание подразделениям бригады, 
окружившим универмаг, прекратить огонь. Вместе с лейтенантом А. И. Межирко и 
несколькими автоматчиками он спустился в подвал универмага. За ним сюда пришли 
заместители командиров мотострелковых батальонов бригады капитаны Л. П. Морозов,
 Н. Ф. Гриценко, Н. Е. Рыбак, а затем заместитель командира бригады 
подполковник Л. А. Винокур и другие.Тем временем Ф. М. Ильченко, добившись 
предварительной договоренности о капитуляции штаба 6-й армии, доложил об этом 
командиру бригады, а тот — командарму 64-й М. С. Шумилову, который направил 
делегацию для окончательного решения вопроса о капитуляции во главе с 
начальником штаба армии генерал-майором И. А. Ласкиным. Он и был советским 
генералом, который предъявил ультиматум о немедленном прекращении сопротивления 
и о полной капитуляции войск в «южном котле» и завершил все формальности, 
связанные с пленением штаба Паулюса.] При этом он не отвечал ни на один вопрос 
или представление с моей стороны. Когда я собирался согласиться, в разговор 
вмешался Шмидт, до сих пор державшийся в стороне. Он хотел выяснить несколько 
неясных вопросов. Вы, Адам, были бы ошеломлены, как и я, услышав, что спросил 
Шмидт. Он задал русским следующие вопросы:

Во-первых, может ли фельдмаршал сохранить личного ординарца?

Во-вторых, может ли он взять с собой принадлежащие ему продукты питания?

В-третьих, нельзя ли приставить к фельдмаршалу на время его пути в плен 
сопроводительную команду Красной Армии для его личной охраны?

Откровенно говоря, мне было стыдно. В последние недели я часто видел Паулюса и 
говорил с ним. Я не могу представить себе, чтобы он дал Шмидту такого рода 
поручение.

— В последние дни я был всегда вместе с ним, — заметил я, — и знаю его помыслы. 
Я тоже считаю, что это исключено. Если бы такого рода вещи вообще занимали его, 
он сказал бы об этом мне, а не начальнику штаба. Чего же хотел достичь Шмидт 
этими требованиями? Может быть, он боится наших собственных солдат? Ведь 
кое-что о его упрямом поведении просочилось и в войска. Сдается, совесть у него 
не чиста. Как же реагировал советский генерал на эти вопросы?

— У меня было впечатление, что он так же был поражен ими, как и я. Вместо 
ответа он спросил, где же, собственно, находится Паулюс. На это Шмидт ответил, 
улыбаясь:

— Фельдмаршал не желает быть втянутым в переговоры, он хочет, чтобы с ним 
обращались, как с частным лицом.

Это была явная чепуха: такая формулировка противоречила только что 
предъявленным в отношении Паулюса требованиям.

— Хорошее же впечатление составилось у советского генерала о немецких генералах.
 Я считаю это низостью со стороны Шмидта, с помощью которой он, возможно, хотел 
добиться преимуществ для себя. Паулюс никогда не уполномочивал Шмидта 
добиваться для него особых привилегий.

Генерал-майор Роске закончил свое сообщение:

— В 5 часов 45 минут была передана последняя радиограмма: «У дверей русский, 
все уничтожаем!» Через несколько минут радиостанция была разбита.

Глубоко удрученный, возвратился я в свой подвал. По дороге я решил ничего не 
говорить Паулюсу. Хотелось избавить его от лишних волнений. Он совершенно 
безучастно сидел за столом. Когда наступила минута отъезда, он поднялся.

— Подготовьте все к отъезду штаба, Адам, велите приготовить две легковые и одну 
грузовую машины.