марта 
1944 года северный фланг группы армий был бы окончательно разбит, а остатки его 

восточнее Карпат были бы отброшены на юг. Тем самым окружение всего южного 
крыла 
Восточного фронта или его отход на Балканы нельзя было бы предотвратить. 
В этой напряженной обстановке я был вызван в Оберзальцберг. За несколько дней 
до 
этого ко мне прибыл адъютант вооруженных сил при Гитлере генерал Шмундт. Он 
предложил мне подписать довольно странный документ. Он представлял собой нечто 
вроде заверения всех фельдмаршалов о лояльности, адресованное Гитлеру, в связи 
с 
пропагандой, развернутой попавшим в плен под Сталинградом генералом фон 
Зейдлитцем. Идея создания этого документа принадлежит, очевидно, Шмундту, 
который 
тем самым хотел укрепить веру Гитлера в армию. Видимо, Гитлер одобрил эту 
инициативу и даже очень приветствовал ее. Так как уже все фельдмаршалы, кроме 
меня, 
подписали этот документ (характерно, что Шмундт дал подписать его и генерал-
полковнику Моделю, хотя он и не входил в этот круг), мне ничего не оставалось, 
как 
сделать то же самое. Если бы я отказался, это означало бы, что я сочувствую 
пропаганде 
фон Зейдлитца. Тем не менее, я сказал Шмундту, что как солдат считаю подобный 
шаг 
излишним. Что немецкие солдаты не будут прислушиваться к пропаганде комитета 
"Свободная Германия", было для меня само собой разумеющимся. [632] 
Подтверждение того, что мы будем выполнять свой солдатский долг, по моему 
мнению, 
было излишним. Впрочем, листовки комитета, сброшенные в свое время над 
черкасским 
котлом, не достигли своей цели, как и письмо, направленное генералом фон 
Зейдлитцем 
находившемуся в котле генералу Либу. На мой письменный стол тогда тоже попало 
такое 
письмо. Оно казалось подлинным. Один украинский партизан нашел это письмо 
(сброшенное с самолета) и отдал его нам{76}. 
Заявление, о котором говорилось выше, было передано Гитлеру 19 марта 
фельдмаршалом 
фон Рундштедтом в присутствии многих высших офицеров всех видов вооруженных сил.
 
Этот акт, видимо, произвел на Гитлера большое впечатление. 
Этот призыв к выражению лояльности наряду с несогласием Гитлера с моими 
предложениями, которые я ему так часто делал, и его отказом признавать то, что 
является 
абсолютной необходимостью, требуют ответа на вопрос, почему я все же остался на 
моем 
посту. 
При постановке вопроса в такой общей форме я могу лишь сказать, что мне, 
находившемуся вот уже много лет на фронте, где на мою долю выпало решать такие 
тяжелые задачи, тогда не было дано видеть, что режим, господствовавший в стране,
 
вырождается. Я также не мог в то время понять, что в действительности 
представляет 
собой Гитлер, увидеть то, что нам кажется сегодня само собой разумеющимся. 
Слухи, 
распространявшиеся в тылу, почти не проникали на фронт, а меньше всего - к нам. 

Заботы и задачи, которые приносила с собой война, почти не оставляли у нас 
времени, 
чтобы задуматься над вопросами общего характера. В этом отношении мы были в 
совершенно ином положении, чем военные или политические деятели в тылу или в 
оккупированных областях, в которых не велись военные действия. [633] 
Что же касается военных вопросов, то, конечно, я не мог не видеть ошибок в 
руководстве 
военными действиями, допускаемых Гитлером. Почему я не считал возможным его 
насильственное устранение во время войны, я уже говорил раньше. 
Что касается меня лично и вопроса о пребывании на моем посту, то у меня 
достаточно 
часто возникало желание оставить его. Часто, когда Гитлер не соглашался с моими 

предложениями или пытался вмешиваться в дела командования группы армий, я 
просил 
начальника Генерального штаба передать Гитлеру, чтобы он подыскал себе другого 
командующего. То, что,- однако, всегда убеждало меня, наряду с просьбами моих 
ближайших соратников, не оставлять своего поста, нельзя просто охарактеризовать 

избитыми словами: "Я хотел предотвратить худшее". Скорее это было убеждение в 
том, 
что, пожалуй, ни один штаб не будет в состоянии так, как наш, прошедший годы