обойтись указанием о том, что необходимо [610] удерживать все, если оно видит, 
что 
дальнейший ход операций противника может привести к охвату наших войск, который 
в 
свою очередь приведет к решительному успеху противника; командованию же будет 
нечего противопоставить охватывающей группировке. Поэтому я прошу, чтобы ОКХ 
сделало из направленных мною ранее писем, содержащих оценку обстановки, 
необходимые выводы или указало на то, в чем командование группы при оценке 
обстановки на ближайшее время ошибается. 
Если, однако, к нашим предложениям, сделанным на основе выводов, к которым 
пришло 
командование группы армий, исходя из доступных ему данных, Главное командование 
не 
только не будет прислушиваться, но и по-прежнему будет молчать, тогда вообще о 
взаимодействии командных инстанций не может быть и речи". 
Когда и на это письмо не последовало никакого ответа, я написал длинное личное 
письмо 
самому Гитлеру. В нем я еще раз ясно изложил обстановку группы армий, 
оперативные 
возможности, которыми располагает противник, а также то, в каком состоянии 
находятся 
войска. Я недвусмысленно дал понять, как, по моему мнению, будут развиваться 
события, 
если мы не будем действовать в духе предложений группы армий. Я особенно 
подчеркивал настоятельную необходимость сосредоточения в ближайшее время 
крупных 
сил за северным флангом группы армий, чтобы предотвратить ясно намечающийся 
обход 
этого фланга, который будет иметь далеко идущие последствия. В связи с этой 
необходимостью, а также опасностью, угрожающей вслед за тем окружением южного 
фланга группы армий в Днепровской дуге, я в заключение писал: 
"Я позволю себе, мой фюрер, закончить следующими словами: для нас сейчас речь 
идет 
не о том, чтобы избежать опасности, а о том, чтобы встретить неминуемую 
опасность так, 
чтобы преодолеть ее". 
Этому письму суждено было сыграть несколькими днями позже некоторую роль во 
время 
моего столкновения с Гитлером. 
Двадцать седьмого января Гитлер собрал всех командующих объединениями 
Восточного 
фронта и многих других офицеров, занимающих высокие должности в Ставке фюрера. 
Он 
пожелал сам сделать нам доклад о необходимости национал-социалистского 
воспитания 
в армии. Чем сложнее становилась обстановка на фронте, тем большее значение он 
придавал "вере" в окончательную победу. Эта "вера" стала играть для него 
большую роль 
при отборе командиров на должности от командира дивизии и выше. 
Уже по тому, как поздоровался со мной Гитлер во время обеда, предшествовавшего 
докладу, было видно, что он не простил мне критику, которая содержалась в моих 
замечаниях о руководстве военными действиями, сделанных 4 января. 
В своем докладе он осмелился бросить в лицо высшему офицерскому составу 
сухопутных 
сил, имевшему столь большие заслуги, [611] примерно следующие слова: "Если 
когда-
нибудь необходимо будет сражаться до конца, то ведь, очевидно, фельдмаршалы и 
генералы должны будут последними стать на защиту знамени". 
Я не имею привычки молча выслушивать оскорбления. Слова Гитлера, однако, должны 

были восприниматься каждым солдатом как сознательно брошенный высшим офицерам 
армии вызов, который в форме риторического вопроса ставил под сомнение их 
мужество 
и стремление до конца выполнить свой солдатский долг. 
Все присутствовавшие привыкли, как солдаты, молча выслушивать речь своего 
начальника и поэтому молчали. Но я воспринял заключающееся в словах Гитлера 
скрытое 
оскорбление так сильно, что кровь ударила мне в голову. Когда Гитлер еще раз 
повторил 
свое замечание, чтобы подчеркнуть его, я прервал его, воскликнув: "Так оно и 
будет, мой 
фюрер!" 
Эта реплика, естественно, не имела ничего общего с моим личным отношением к 
национал-социалистскому режиму или к Гитлеру. Она должна была лишь показать, 
что 
мы не позволим бросать нам в лицо подобный вызов даже Гитлеру. Как мне передали 
уже 
позже, мои товарищи в этот момент облегченно вздохнули, так как они восприняли 
слова 
Гитлера точно так же, как и я.