быть, истекут кровью. Конечно, нас очень подкупала мысль - пользоваться 
оборонительной тактикой как наиболее прочным видом боя. Однако по двум 
соображениям мы могли принять оборону только в ограниченных масштабах. 
Первое соображение. Весной 1944 г. никто не мог сказать, начнут ли Советы вновь 

наступать после окончания периода распутицы. Они ведь могли подождать, чтобы 
усилить свою группировку и посмотреть, когда их союзники действительно откроют 
второй фронт на континенте. Такая стратегия выжидания не исключала проведения 
ряда 
ударов небольшими силами, чтобы сохранить свой престиж и предотвратить 
оттягивание 
немецких сил с востока. Для немцев это было бы самым неприятным. Но это могло 
привести к тому, что мы, бездеятельно ожидая в обороне, должны были бы потом 
вести 
войну на два фронта против сильных противников. По этой причине чистая оборона, 

нечто вроде позиционной войны, для нас была неприемлема. 
Вторым соображением, говорившим против применения чисто оборонительной тактики, 

был тот простой факт, что нам не хватало для этого имеющихся на востоке дивизий.
 
Фронт от Черного моря до Ледовитого океана был слишком [487] велик для того, 
чтобы 
мы могли создать на нем прочную оборону, и меньше всего в полосе группы "Юг", 
которая должна была оборонять тогда 32 дивизиями фронт от Таганрога на Черном 
море 
до района юго-восточнее Сумы, составлявший около 760 км. 
Соотношение сил позволяло Советам, в случае если бы мы ограничились чистой 
обороной, проводить наступление на различных участках Восточного фронта 
превосходящими силами и прорывать наш фронт. В результате этого противник 
добился 
бы или окружения стабильных участков фронта, или нашего отступления. 1944г. дал 

достаточно примеров того, к чему приводила нас попытка удерживать неподвижный 
фронт. 
Следовательно, мы не могли ограничиться только чистой обороной! Наоборот, мы 
должны были - пусть даже и в рамках стратегической обороны - привести в 
действие 
факторы, которые давали нам преимущество перед противником: более искусное 
руководство войсками, высокие боевые качества войск, большую подвижность наших 
войск (особенно летом). Мы должны были, если даже в целом мы и ограничивались 
бы 
обороной, пытаться нанести противнику мощные удары на отдельных участках, в 
результате которых он понес бы значительные потери, особенно пленными, что 
могло бы 
привести, по крайней мере, к ничейному исходу войны. И в рамках стратегической 
обороны мы должны были снова вести маневренные операции - в них заключалась 
наша 
сила. Это мы могли бы делать в случае, когда наступающий противник давал нам 
для 
этого благоприятные шансы, или в случае, когда мы это делали по своей 
инициативе. 
Имея в виду подобное гибкое руководство операциями, группа армий "Юг" уже в 
начале 
февраля 1944 г. вошла с ходатайством в ОКХ, то есть к Гитлеру. Мы это сделали в 
связи с 
намечавшейся тогда большой переброской наших сил с правого фланга группы на 
левый, 
но уже планировали при этом дальнейшее ведение операций на востоке. Обмен 
мнениями 
по этому вопросу, исходивший главным образом от нашего штаба, продолжался до 
конца 
марта. 
Если говорить в общем, то речь шла тогда о двух альтернативах. Или мы должны 
были 
предоставить инициативу противнику, ожидать его наступления, чтобы затем, имея 
выгодные предпосылки, нанести ответный удар. Или мы должны были пытаться 
удержать 
инициативу и упредить врага своим ударом еще до того, как он оправится после 
зимней 
кампании. 
Решение этого вопроса зависело по существу от того, как [488] оценивать 
предполагаемые 
действия противника после окончания периода распутицы. Наш ответный удар был бы 

возможен в связи с общей обстановкой только в том случае, если Советы были бы 
готовы 
в ближайшее время начать свое наступление. 
Возможности советских войск для проведения операции 
Хотя и не была исключена возможность того, что Советы до открытия второго