| |
соответствовало положению последнего. Но, совершенно очевидно, Гитлер
безошибочно
чувствовал, как далеко он мог зайти в разговоре с тем или иным собеседником и в
каком
месте с помощью взрыва гнева - возможно, нередко умышленного, напускного - он
мог
рассчитывать на то, что его запугивание увенчается успехом.
Что касается моего личного опыта общения с Гитлером, то я должен сказать, что
он
всегда соблюдал форму и оставался на деловой почве, даже когда наши взгляды
были
противоположными или исключали друг друга. Когда он один единственный раз
сделал
по моему адресу одно замечание, носившее не деловой, а личный характер, он
молча
принял мою довольно резкую реплику.
Гитлер мастерски владел способностью психологически подстраиваться под характер
собеседника, которого он желал в чем-то убедить. К тому же он, конечно, всегда
знал, по
какому поводу или с каким намерением являлись к нему для доклада. Поэтому он
мог
заранее приготовить все свои контраргументы. Он обладал исключительной
способностью передавать другим свою собственную уверенность - истинную или
наигранную, особенно когда прибывали офицеры с фронта, не знавшие его близко. В
таких случаях можно было наблюдать, как человек, вошедший "чтобы рассказать
Гитлеру
о [323] критическом положении на фронте", возвращался от него, обретя
уверенность.
Во время отдельных споров, которые мне как командующему группой армий пришлось
иметь с ним по оперативным вопросам, огромное впечатление производило
прямо-таки
невероятное упорство, с которым он боролся за свою точку зрения. Почти всегда
требовалось много часов борьбы, чтобы добиться от него желаемого или уйти,
получив
утешительные обещания, а иногда и ни с чем. Я не встречал более ни одного
человека,
который мог бы в подобных дискуссиях проявлять хотя бы примерно такую же
выдержку
и упорство. Если такие дискуссии между Гитлером и фронтовым командиром длились
самое большее несколько часов, то начальнику Генерального Штаба генералу
Цейтцлеру
приходилось часто бороться много дней подряд во время каждого вечернего доклада
обстановки, чтобы добиться от Гитлера чего-либо совершенно необходимого. В
таких
случаях мы всегда спрашивали его, на каком раунде он выиграл этот бой.
При этом аргументы Гитлера, в том числе и чисто военные, с помощью которых он
защищал свою точку зрения, как правило, не так легко было опровергнуть. Ведь
когда
рассматривается вопрос об оперативных намерениях, то никто не может предсказать
с
полной уверенностью исход той или иной операции. В войне, вообще говоря, ни в
чем
нельзя быть абсолютно уверенным.
Когда Гитлер замечал, что его точка зрения по оперативному вопросу не
производила
должного впечатления, тогда он приводил политические и экономические аргументы
и
достигал своего, так как эти его аргументы обычно не в состоянии был
опровергнуть
фронтовой командир, не располагавший сведениями о политической обстановке и
экономических условиях. В конце концов оставалось только настаивать на том, что
если
Гитлер не утвердит содержащихся в докладе планов или требований, то сложится
неблагоприятная обстановка в военном отношении, что окажет еще более
неблагоприятное воздействие на политику и экономику.
С другой стороны, иногда Гитлер проявлял готовность выслушивать соображения,
даже
если он не был с ними согласен, и мог затем по-деловому обсуждать их.
Какая-либо внутренняя связь, тесный контакт между диктатором, фанатиком,
думавшим
только о своих политических целях и жившим верой в свою "миссию", и военными
руководителями, естественно, не могла установиться. Личное, [324] по-видимому,
не
интересовало Гитлера вообще. В людях он видел всего-навсего инструменты,
призванные
служить его политическим целям. Никакие узы дружбы не связывали Гитлера с
немецкими солдатами.
|
|
