| |
которого всегда поражали парадоксы власти,
так обращался к президенту вскоре после его прибытия с Ялтинской конференции.
То ли президент испытывал от такого обращения удовлетворение, перевешивающее
риск, что узнают враги и предадут это огласке, то ли терпел шутливое обращение
Берле потому, что его забавляла мысль, как поступят его враги, когда узнают об
этом.
Наступил вечер. Траурный поезд — во всех вагонах, кроме последнего, выключен
свет — медленно лавировал в предгорье Каролины. Из окна последнего вагона
пробивался тусклый полусвет. Созерцая из окна местность, которую так любил
покойный супруг, Элеонора Рузвельт замечала посерьезневшие лица людей на
вокзалах и полустанках. Поезд прибудет в Вашингтон в день, когда исполнится 80
лет со дня рокового покушения на Линкольна. Элеонора вспомнила поэму Миларда
Лэмпелла «Одинокий поезд»:
Одинокий поезд тащится по одной колее,
Семь вагонов закрашены в черный цвет...
Медленный поезд, безмолвный поезд
Снова везет домой Линкольна...
Поезд петлял в разные стороны, но все время возвращался на северное
направление. Возможно, разгадка характера Рузвельта таилась в его родном доме.
Уильям Джеймс, заимствуя идею кардинала Ньюмэна, говорил о «единожды рожденных»
людях, которые легко усваивали идеи своего времени, и «мятущихся», «не
согласных с собой», которые перерождались, усваивали другие идеи. Рузвельт был
«единожды рожденным». Его индивидуальность сформировалась в атмосфере крепкой,
гармоничной семьи. Он спокойно и уверенно перемещался из уютного семейного
уголка, где был для родителей единственным обожаемым чадом, в более просторный,
но в равной степени дружелюбный мир Гайд-Парка, Гротона и Гарварда. Пусть его
признания в любви к родному дому в Гайд-Парке не отражали в достаточной степени
особенности его характера, но привычка во все время президентства выражать
политические действия и программы в понятиях домашней, семейной жизни вполне
передавала его образ мышления. Речь идет о его ссылках на политику
добрососедства, «Большую четверку» констеблей или полицейских, «садовый шланг»
в связи с разъяснением ленд-лиза. Он говорил, что новые учреждения, такие, как
Объединенные Нации, должны учиться ходить, подобно младенцу, прежде чем наберут
силу. Не раз сравнивал руководителей государств, собравшихся за одним столом, с
членами одной семьи или с добрыми соседями. По крайней мере один раз говорил,
что лучший способ сохранить мир в семье (это касалось де Голля и других
французов) — держать членов семьи порознь друг от друга.
С уверенностью сформировавшейся, цельной личности Рузвельт перешагнул из
студенческих лет Гротона и Гарварда в десятилетие административных склок, когда
президентом был Теодор Рузвельт. Эта уверенность помогала ему ориентироваться в
политической жизни долины Гудзона, а также в реформистской, прекраснодушной
атмосфере президентства Вильсона. Благодаря этой уверенности, порой граничившей
с высокомерием, он одолел своих внутренних врагов в 30-х годах, причем сделал
это без личной неприязни к Хью Лонгу, Картеру Глассу, Норману Томасу, Элу Смиту
или Уилки Уэнделлу. Он приберег эту неприязнь к деятелям собственного
социального круга, таким, как Гамилтон Фиш, которые, как он полагал, предавали
его, — как, впрочем, по их мнению, предателем был Рузвельт.
Он воспринял идеи свободы без демонической страсти правоверного, который
обращается к вере и в конце концов становится ее рабом, но с раскованным
сознанием человека, который вырабатывает свои политические убеждения постепенно,
заимствует идеи у мыслителей и политических лидеров современности, корректируя
свои идеалы по мере приобретения опыта и изменения условий жизни. Вот почему он
мог, когда необходимо, подняться над идеологическими пристрастиями. Он побеждал
своих врагов не только потому, что был умнее и искуснее их в политическом
маневрировании, но также потому, что стоял на более высоком проповедническом и
моральном уровне. Только чрезвычайно убежденный человек мог тратить столько
времени, сколько Рузвельт, на проповеди старомодных идеалов семьи и школы;
золотого правила и десяти заповедей в интерпретации Эндикота Пибоди; сентенций
свободы Вильсона и Эла Смита; «простых норм человеческого поведения, к которым
мы всегда обращаемся», как выражался Рузвельт в 1932 году. Столь же убежденным
он был в правоте целей, которые преследовал, даже прибегая к макиавеллистским
средствам их достижения. Его моральная убежденность служила эффективным оружием
в политической борьбе. Он использовал лисьи уловки на службе львиным целям.
Жителям Северной Вирджинии и Вашингтона казалось, что такой прекрасной весны
еще не было. В субботу 14 апреля буйно цвели сирень и азалии. Траурный поезд
миновал рощи деревьев, усеянные кустами кизила, пересек Потомак и прибыл на
вокзал Юнион. На вокзальной площади, как бывало прежде, собрались тысячи людей.
В последний вагон вошли Анна, Эллиотт и его жена. За ними последовали президент
Трумэн и министры администрации. Затем тронулась в путь процессия военных —
бронетехника, пехота на грузовиках, оркестр морской пехоты, батальон курсантов
военно-морского училища в Аннаполисе, оркестр флота, рекруты женских
вспомогательных служб армии, флота и ВВС, морские пехотинцы — женщины. За ними
двигался лафет, задрапированный черной материей, на котором помещен гроб. Лафет
тянула упряжка из шести белых лошадей, седьмая двигалась в качестве запасной. В
небе с шумом проносились бомбардировщики.
«Процессия была чрезвычайно простой и двигалась слишком торжественно, чтобы
выжать слезы, — писал Уильям С. Уайт, — хотя в
|
|
