еятельной верой».




 Эпилог
 ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ


 В четверг утром 12 апреля 1945 года в Уорм-Спрингсе стояла приятная солнечная 
погода. Дорогу к Сосновой горе украшали цветы кизила и диких фиалок. Там, в 
любимом месте отдыха Рузвельта на природе, его друзья жарили мясо для пикника, 
намеченного на поздний полдень. В теплом воздухе этого уголка Джорджии 
перемешались запах жимолости и аромат жареной говядины и цыплят. Под кроной 
дуба, ствол которого обнимали глицинии, установлено деревянное кресло для 
почетного гостя, откуда он мог созерцать зеленую долину у подножия горы.
 Внизу, в долине, в угловой спальне Малого Белого дома сидел в кровати 
президент, читая конституцию Атланты. Из-за плохой погоды в Вашингтоне доставка 
газет из крупных северных городов задержалась. Заголовки сообщали, что 
американские войска в 57 милях от Берлина и 115 милях от расположения русских 
войск. При дневном свете огромный воздушный флот «Летающих крепостей» бомбил 
Токио. Рузвельта отвлек от чтения документа разговор на кухне. Он позвал Лиззи 
Макдаффи — она убирала гостиную: о чем они там разговаривают? Лиззи вошла в 
дверной проем. У господина Рузвельта всегда находилось время поговорить с ней, 
ответить на ее вопросы.
 — Господин Рузвельт, вы верите в перевоплощение?
 Он спросил, верит ли она в это сама. Лиззи ответила, что не знает, но, если 
перевоплощение существует, она хотела бы вернуться к жизни канарейкой.
 — «Канарейкой»! — Президент взглянул на ее 200-фунтовое тело, отбросил чтиво и 
расхохотался.
 Лиззи Макдаффи навсегда запомнила эту сцену: президент, запрокинув голову, 
закрыв глаза, смеется и восклицает, наверное, в сотый раз:
 — Она тебе так нравится?! Так нравится?!
 Когда около полудня в Малый Белый дом прибыл Хассет с пакетом запоздавшей 
почты, Рузвельт сидел в гостиной в кожаном кресле, беседуя со своими кузинами 
Маргарет Сакли и Лаурой Делано, а также с госпожой Уинтроп Рутерферд. Два года 
назад Люси Меркер Рутерферд заказала художнику-портретисту Элизабет Шуматофф 
портрет президента акварелью. Некоторое время назад он попросил художницу 
сделать другой его портрет — в подарок дочери Люси. Мадам Шуматофф вошла в 
момент, когда Рузвельт подписывал ворох документов о назначениях и наградах, 
которые Хассет перед ним разложил. Президент подписывал их, как обычно, ручкой 
с расширенным концом пера, поэтому Хассету приходилось раскладывать документы 
по столу, чтобы просохли. Один из документов — законопроект, только что 
принятый конгрессом, о продлении деятельности Корпорации кредитования товаров и 
расширении прав корпорации на заимствование денежных средств — президент 
подписал широким росчерком пера и сообщил присутствующим в гостиной:
 — Вот как я произвожу закон.
 Хассет неодобрительно следил, как художница устанавливает мольберт, меряет нос 
Рузвельта, просит его повернуться то в одну, то в другую сторону. Босс, считал 
Хассет, слишком слаб для всего этого. Собрав подписанные документы, он вышел из 
гостиной, оставив президента читать некоторые бумаги, пока его рисуют. В 
комнате стало тихо. Художница продолжала работу, но президент так увлекся 
чтением, что нарушил позу. Она использовала это время, чтобы закрасить часть 
готового рисунка. В час дня президент взглянул на часы:
 — У нас еще пятнадцать минут.
 Мальчик-привратник накрывал обеденный стол на другой стороне комнаты; Маргарет 
Сакли занималась вышиванием; Лаура Делано ставила цветы в вазы; Люси Рутерферд 
смотрела на президента. Он сделал шутливое замечание и переглянулся с ней. 
Затем закурил сигарету и углубился в изучение документов.
 Пятнадцать минут почти прошли, когда президент поднес к виску левую руку, 
уронил ее беспомощно вниз, затем поднял снова и прижал к шее.
 — У меня ужасная боль, — произнес он едва слышно.
 Затем рука его скользнула вниз, голова склонилась влево, тело обмякло. Послали 
за Бруенном, который загорал у бассейна. Когда он пришел, президент все еще 
сидел в кресле весь обмякший. Тяжелое, вялое тело с трудом перенесли в спальню. 
Дыхание то останавливалось, то возобновлялось с глубокими хрипами. Бруенн 
раздел президента, сделал инъекцию папаверина и амилнитрата. Позвонил в 
Вашингтон, адмиралу Макинтайру. Мадам Шуматофф вместе с госпожой Рутерферд уже 
покинули гостиную. Пришел Хассет. Услышал тяжелое, прерывистое дыхание и понял 
— конец близок. В углу комнаты тихо сидела Грейс Талли, губы ее шептали молитву.
 Проходила минута за минутой, дыхание становилось все более мучительным, затем 
прекратилось. Бруенн больше не слышал биения сердца; сделал инъекцию адреналина 
в сердечную мышцу — никакого эффекта. В 3.55 дня Бруенн констатировал смерть.
 Грейс Талли вошла в спальню, едва касаясь, поцеловала президента в лоб и вышла 
на порог, застыв без слов и без слез. С места предполагаемого пикника у 
Сосновой горы вызвали репортеров — они устремились в маленький домик. Хассет 
стоял в центре гостиной.
 — Джентльмены, — сказал он тихо, — мой печальный долг — сообщить вам о смерти 
президента Соединенных Штатов...
 Скорбная весть застала Черчилля в его кабинете на Даунинг-стрит перед самой 
полуночью. Продолжительное время он сидел молча, ошеломленный этой вестью, 
чувствуя себя так, словно получил сильный удар. В Москве Гарримана разбудили в 
два часа ночи. Он поехал в Кремль на встречу со Сталиным; того известие о 
смерти Рузвельта так потрясло, что он долго держал руку посла не проронив ни 
слова. В Чунцине генералиссимус узнал печальную новость перед завтраком; он не 
притронулся к еде и распорядился о траурных мероприятиях. В Японии диктор 
Токийского радио зачитал сообщение о смерти президента США и необъяснимым 
образом включил траурную музыку — «в связи с кончиной великого деятеля».
 В Берлине новость застала Геббельса на ступеньках лестницы министерства 
пропаганды, сразу после бомбежки. Его воодушевленное лицо отсвечив