осле долгой дискуссии со 
своим помощником Харвеем Банди, в ходе которой собеседники «коснулись 
непосредственно самых животрепещущих вопросов человеческой природы, морали и 
власти» (отметил в своем дневнике Стимсон), но министр все еще колебался — 
сохранение секретности или международный обмен информацией и контроль. Те же 
чувства переживал и Рузвельт — хотел повременить с обменом информацией, пока не 
пройдет испытание первой бомбы. Эйнштейн написал президенту письмо, представив 
ему Лео Сциларда, который поднимал вопросы рокового использования атомной бомбы 
в будущем. На этот раз Рузвельт не ответил.
 В начале апреля Бопр вернулся в Соединенные Штаты и составил для президента 
новый меморандум, критикующий закрытость и недоверие в вопросе обмена 
информацией по разработке атомной бомбы. Он спрашивал Галифакса и Франкфуртера, 
каким образом можно заинтересовать документом Рузвельта. Посол и судья решили 
обсудить вопрос на личной встрече в вашингтонском парке Рок-Крик; ее наметили 
на 12 апреля.
 Ведемейер, как и Херли, посетил Белый дом в марте. Весьма характерно, что 
Рузвельт принял своих помощников по Китаю отдельно друг от друга. Ведемейера 
еще больше, чем посла, поразили вытянувшееся лицо и отвислая челюсть Рузвельта. 
Но в одном, по крайней мере, президент выглядел убедительным: он готов сделать 
все возможное, чтобы народы Индокитая получили независимость от Франции. Он 
рекомендовал Ведемейеру исключить любые поставки французским войскам, 
действующим в этом регионе.
 В последний год или два Индокитай стал почти навязчивой идеей для президента. 
В Ялте он сообщил Сталину, что имеет задумку установить временную опеку над 
Индокитаем, но англичане хотят вернуть его Франции, поскольку опасаются, что 
опека окажет негативное влияние на их собственное правление в Бирме. Президент 
добавил, что де Голль просил транспортные корабли для доставки в Индокитай 
войск «Свободной Франции». Сталин спросил, намерен ли президент их предоставить.
 Рузвельт дал уклончивый ответ в том смысле, что не может найти лишние корабли 
для де Голля.
 Индокитай занимал мысли президента на пути домой из Ялты. Целых два года он 
уверял репортеров, что ужасно обеспокоен ситуацией в этом регионе. Цитировал 
Чан Кайши, говорившего на переговорах в Каире, что китайцы не хотят Индокитая, 
но и французы не должны им владеть. Рузвельт сообщил репортерам о своем 
предложении установить временную международную опеку над Индокитаем.
 — Идея нравится Сталину. Китаю — тоже. Она не устраивает англичан — может 
взорвать их империю... Вильгельмина, — продолжал президент, — собирается вскоре 
предоставить независимость Яве и Суматре, а Новой Гвинее и Борнео — только 
через столетие или два. У коренных жителей Новой Гвинеи, объясняла королева, 
самые неразвитые в мире мозги.
 Один репортер заметил, что Черчилль настроен против самоопределения народов. 
Премьер считает, что Атлантическая хартия не норма, но руководство; он не прочь 
ее урезать. Президент согласился с репортером.
 — Атлантическая хартия — прекрасный документ, — сказал президент.
 Репортер спросил, помнит ли Рузвельт высказывание Черчилля — он стал 
премьер-министром не для того, чтобы присутствовать при распаде империи.
 — Старину Уинстона не переубедить в этом пункте. Он сделал это своей 
специальностью. Об этом лучше не распространяться.
 В замечаниях президента наиболее важно последнее. Рузвельт не выдвигал 
проблему колониализма на публичное обсуждение; говорил лишь, что это приведет 
англичан в бешенство («Об этом лучше не распространяться»). Президент не мог 
забыть одного эпизода в Ялте. Стеттиниус начал обсуждать вопрос об опеке в 
условиях нового мирового порядка, и тут вмешался Черчилль: воскликнул, что не 
согласен ни с одним словом государственного секретаря. В ярости Черчилль кричал,
 что, пока он премьер-министр, империю не удастся загнать в угол. Он не 
поступится ни пядью наследия своей страны! Рузвельт на мгновение прервал его, 
лишь чтобы попросить дать Стеттиниусу закончить свое заявление. Государственный 
секретарь не упоминал Британскую империю. Черчилль с трудом успокоился, 
бормоча:
 — Никогда, никогда, никогда...
 Рузвельт, бывало, дразнил Черчилля, когда речь заходила о колониях, шутил или 
упрекал премьера в империализме в беседах со Сталиным и с другими. Однако 
президент никогда не вступал в прямой конфликт с премьером по этому вопросу. 
Идею опеки воспринимал вполне серьезно, говоря Херли во время встречи с ним в 
марте, что вопрос об опеке Объединенных Наций будет решен на предстоящей 
конференции в Сан-Франциско. Но реализация этой идеи требовала согласия 
Великобритании и Франции, а также, возможно, других метрополий. Рузвельт отнюдь 
не проявлял готовности конфликтовать по этой проблеме с атлантическими 
державами. На самом деле после переговоров с де Голлем в июле 1944 года больше 
склонялся к признанию французских интересов в Индокитае, особенно если бы де 
Голль сдержал свое обещание обеспечить Индокитаю представительство в 
послевоенной федеральной системе Франции. Еще более существенное во всей 
ситуации — сохранение Рузвельтом приверженности стратегии «приоритет Атлантики»,
 которая в начале 1945 года, с ослаблением Китая и ростом шовинизма Советов, 
мыслилась столь же важной после войны, как и в ее ходе. Зажатый в тиски разными 
силами, Рузвельт оставил Индокитай в состоянии политического вакуума. Он просто 
провоцировал Черчилля и де Голля, не предпринимая ничего конкретного.
 Президент разделял идеалы освобождения от колониализма, но не до конца понимал 
стратегию их осуществления с учетом глобальных проблем и калейдоскопа 
политических событий в Юго-Восточной Азии. В первые месяцы 1945 года 
открывались большие возможности. Антиколониализм Рузвельта,