флотских военных, способные чиновники сэр Александр 
Кэдоган и сэр Эдвард Бриджес. В окружение Сталина входили Молотов, Вышинский, 
Майский и Громыко.
 Дискуссии велись по всем мировым проблемам. Они касались перекройки 
значительной части карты мира и формирования его новой структуры власти. Однако 
Рузвельт при всей широте своих интересов и страсти к свежей информации 
стремился сосредоточиться накануне Ялты на трех вопросах: Польша, участие СССР 
в войне в Тихоокеанском регионе и новая Организация Объединенных Наций. Каждый 
из этих вопросов, в свою очередь, ставил перед ним жесточайшие выборы и 
дилеммы: соотнесения внешней и внутренней политики, непосредственных нужд и 
политических соображений, прагматических компромиссов и возвышенных устремлений 
к послевоенному сближению стран и народов.
 Для Рузвельта наиболее важной проблемой, вынесенной на переговоры в Ялту, была 
новая международная организация. Вопрос состоял не в признании необходимости 
такой организации, а в ее обеспечении вооруженными силами и в их структуре. В 
начале декабря Рузвельт убеждал Сталина, что великие державы могут осуществлять 
свое моральное лидерство, согласившись на то, чтобы все стороны конфликта 
воздерживались от голосования по процедурным вопросам; но Сталин решительно 
настаивал на принципе единогласия великих держав. В своей телеграмме Гарриман 
разъяснил, почему Москва требовала права вето для членов предложенного совета 
по всем вопросам, даже по мирным процедурам. Он считал главной причиной этого 
просто недоверие к другим странам.
 Именно этот вид распространявшегося недоверия президент и намеревался 
преодолеть в приватном порядке, на встрече лицом к лицу с советскими лидерами. 
Едва Сталин и Молотов в день открытия конференции, 4 февраля, прибыли в 
Ливадийский дворец в своем черном «паккарде» и сели в бывшем царском кабинете, 
облицованном темными панелями, как президент сообщил им, что его потрясли 
масштабы разорения немцами Крыма. Он говорил, что стал кровожадным еще больше, 
чем год назад, и надеется, что маршал снова предложит тост о казни 50 тысяч 
офицеров германской армии. Сталин ответил, что все стали более кровожадными, 
чем год назад. После обсуждения военных событий Рузвельт спросил о встрече 
Сталина с де Голлем. На маршала, казалось, произвела впечатление военная 
слабость Франции. Рузвельт рассказал старую байку о том, как де Голль сравнивал 
себя с Жанной д'Арк и Клемансо.
 Президент сказал далее, что сообщит маршалу нечто важное, поскольку не хотел 
бы говорить это в присутствии премьер-министра. Речь шла о том, что англичане в 
течение двух лет вынашивали идею превращения Франции в сильную державу, которая 
могла бы разместить войска на восточной границе и удерживать здесь позиции, 
пока Великобритания собирает силы. Англичане — странные люди, говорил президент,
 они хотят совместить несовместимое. Сталин не возражал против такой оценки 
англичан. Легкая критика англичан, должно быть, показалась Рузвельту удачным 
началом попыток установить доброжелательные личные отношения со Сталиным.
 Рузвельт и оба русских продолжали беседу до первого пленарного заседания, 
целиком посвященного докладу генералов и адмиралов о военном положении. На 
обеде в узком кругу, данном вечером Рузвельтом, Сталин был в хорошем настроении,
 так же как и Черчилль, который даже выступил с тостом в честь пролетарских 
масс мира. Но когда Сталин, разбавляя тайком свою водку водой, поднимался 
дюжину раз для произнесения своих тостов, он высказывался за верховенство 
великих держав так энергично, что его позиция показалась Идену жестокой, почти 
зловещей. Не действовали на маршала и шутливые замечания. Когда Рузвельт в 
разгар застолья сообщил ему, что они с Черчиллем называют его Дядей Джо, Сталин 
не на шутку рассердился. Молотов уладил ситуацию. Позднее, после того как обед 
покинули Рузвельт и Сталин, оставшиеся принялись обсуждать проблему единогласия 
великих держав в новой мировой организации. Черчилль сказал, что склоняется к 
поддержке позиции русских, и немедленно стал спорить с Иденом, который опасался 
недовольства этим малых стран.
 Для первоочередной цели Рузвельта в Ялте такое начало не предвещало ничего 
хорошего. Что еще хуже, советские лидеры продолжали требовать 16 мест для своих 
представителей в ассамблее организации. Когда на третьем пленарном заседании 
Стеттиниус представил подробные американские предложения по новой организации, 
Сталин отнесся к ним крайне подозрительно. Изводил Черчилля предостережениями о 
том, что Египет может потребовать на ассамблее возвращения Суэцкого канала. 
Делал предположения, что англичане и американцы сговариваются против него. 
Говорил, что его коллеги в Москве не могут забыть, как по наущению Франции и 
Англии Лига Наций во время советско-финской войны исключила из организации СССР,
 изолировала Москву и организовала против нее пропагандистскую кампанию. 
Рузвельт терпеливо выслушивал все это, вмешиваясь лишь для того,