Понимаю, через что вам пришлось пройти. Спасибо.
 В Вашингтоне распространились слухи, что администрация Рузвельта распадается: 
Бирнс и Моргентау конфликтуют по проблемам налогового законодательства; Гопкинс 
воспрепятствовал Бену Коэну стать советником при Государственном департаменте; 
Розенман готов уйти в отставку. Как всегда, это преувеличения, но для 
президента забот хватало. Он не мог уклониться даже от мелочных споров. Когда 
Лилиентал написал статью в «Нью-Йорк таймс мэгэзин» под заголовком «Нужны ли 
нам другие администрации долины Теннесси?» с положительным ответом на этот 
вопрос, Икес пожаловался шефу, что «этот профессиональный пропагандист» 
стремится давить на президента.
 — Я не могу оставаться спокойным, когда он оказывает давление в скрытой форме, 
которое направлено главным образом против меня.
 Рузвельт попросил Джонотана Дэниелса утрясти дело и «постараться удержать 
Лилиентала от поступков, раздражающих Икеса».
 Фрэнсис Перкинс давно изучила президента; она находилась рядом с ним во время 
всех взлетов и падений его физического и политического состояния. Разговорам о 
его физической немощи придавала мало значения, но ее поразил вид президента на 
заседании кабинета накануне дня инаугурации. Лицо осунулось, седые волосы, 
безжизненный взгляд; костюм казался слишком просторным. И все же он выглядел 
веселым и счастливым. Только по окончании заседания, часа через два, она 
осознала, что у Рузвельта землистая кожа человека, страдающего хронической 
болезнью. Он поддерживает голову руками, шевелит синими губами; руки трясутся. 
Тем не менее способность восстанавливаться у Рузвельта столь велика, что на 
следующий день Лихи, постоянно наблюдавший президента, не обнаружил никаких 
отклонений в его физическом состоянии, а Лилиентал считал даже, что он выглядит 
прекрасно.
 За несколько недель до дня выборов Рузвельт изучил историю президентских 
инаугураций и обнаружил более дюжины случаев, особенно в ранние годы 
существования республики, когда президенты присягали не на ступенях 
Капитолийского холма, а в других местах. Через неделю после выборов он с 
ликующим видом сообщил корреспондентам: главный завхоз конгресса сенатор Берд и 
его комитет выделили на инаугурацию 25 тысяч долларов, но он думает, что 
сэкономит «уйму денег...». «Полагаю, она обойдется менее чем в 2 тысячи 
долларов». Церемония состоится у южного портика Белого дома.
 Один репортер спросил, будет ли проводиться парад.
 — Нет, для кого проводить этот парад?
 Двадцатого января 1945 года, в субботу, было холодно, небо заволокли свинцовые 
тучи. Несколько тысяч человек собрались на лужайке Белого дома, покрытой 
слежавшимся снегом. Оркестр морской пехоты, в парадной красной форме, отбивал 
марш «Приветствие шефу». Президент двигался в толпе, собравшейся у портика, 
покачиваясь в инвалидном кресле. Он сидел без какой-нибудь накидки или пальто. 
Затем к нему наклонились сын Джеймс и агент секретной службы. Рузвельт обхватил 
их шеи, и они приподняли его с неподвижными ногами настолько, чтобы он мог 
охватить взглядом собравшихся. Затем президент опустил руки, спокойно кивнул 
Джимми, обменялся рукопожатиями с Трумэном и повернулся лицом к верховному 
судье Стоуну. Президент смотрел на собравшихся из-за пелены падающего снега, 
затем обратил свой взор на памятник Вашингтону и высящийся за ним мемориал 
Джефферсона. Он четко и твердо произносил вслед за верховным судьей слова 
клятвы. Затем начал инаугурационную речь:
 — ...Мы, нынешние американцы, вместе с нашими союзниками, проходим высшее 
испытание. Это испытание на нашу смелость, решимость, мудрость и приверженность 
к основам демократии.
 Если мы успешно и с достоинством выдержим это испытание, то совершим подвиг 
величайшего исторического значения, которым будут гордиться мужчины, женщины и 
дети во все времена...
 Президент говорил негромко, временами делая выразительные акценты.
 — Мы стремимся к совершенству. Его нельзя достичь сразу, но все-таки мы 
стремимся к нему. Мы можем совершить ошибки, но эти ошибки не должны 
проистекать из слабодушия и утраты моральных принципов.
 Помню, как мой старый школьный учитель доктор Пибоди говорил в дни, которые 
казались нам безопасными и безмятежными, что «в жизни не все складывается 
гладко. Иногда мы достигаем вершин, но затем течение жизни меняет направление и 
мы скатываемся вниз. Важно помнить, что само развитие цивилизации проходит по 
неуклонно восходящей линии, что средняя линия, проведенная через взлеты и 
падения веков, всегда имеет тенденцию подниматься вверх».
 Наша Конституция 1787 года не является совершенным документом, она и сейчас 
далека от совершенства. Но она дает надежную опору, на которой разные люди, 
люди разных рас, цвета кожи и вероисповеданий, могут строить прочное здание 
демократии.
 Так же и сегодня, в 1945-й военный год, мы усвоим уроки — ужасно дорогой ценой 
— и можем извлечь из них большую пользу.
 Мы усвоили, что не можем жить мирной жизнью в одиночку, что наше собственное 
благосостояние зависит от благосостояния других стран, расположенных далеко от 
нас. Мы усвоили, что должны жить как люди, а не как страусы или собаки на сене.
 Мы научились быть гражданами мира, членами человеческого сообщества.
 Мы усвоили простую истину, как говорил Эмерсон. — И здесь президент перешел к 
медленной, ритмичной и выразительной речи. — Единственный способ подружиться 
заключается в том, чтобы стать другом.
 Мы никогда не добь