олнению русскими обещания 
присоединиться к войне с Японией. Ни Черчилль, ни Сталин не поддерживали эту 
доктрину с решимостью Рузвельта, но каждый из них признавал эту доктрину на 
словах, приспосабливая ее к конкретным ситуациям.
 Если военная стратегия, по словам Сэмюэля Морисона, состоит в искусстве 
разгромить противника наиболее экономичным и целесообразным способом, то 
Рузвельт как военный стратег котируется высоко. Как главнокомандующий он 
бережливо использовал военные ресурсы в Атлантике и Тихом океане до того, как 
появилась возможность воспользоваться огромным потенциалом страны, промыморальный кодекс; она опиралась на надежду, заключавшую в себе утопизм и 
чувства, граничащие с сентиментальностью; выражалась в морализаторстве, 
доходившем до такого уровня, что, по мнению некоторых, отдавало лицемерием и 
ханжеством. Все это делало его веру привлекательной, но одновременно 
расплывчатой и вязкой до такой степени, что она легко распадалась под давлением 
жестких политических альтернатив и военных решений.
 Моральное кредо Рузвельта представляло собой беспорядочный набор взглядов и 
инстинктов относительно чести, достоинства, добрососедства, принципов 
«положение обязывает». Часто эти взгляды и инстинкты с большим трудом 
превращались в ясные директивы, практические программы, конкретные политические 
действия. Его ум отвергал всеобъемлющие планы и долгосрочные программы. 
Президент воздерживался от мероприятий институционального характера, потому что 
они имели тенденцию скорее заморозить, чем активизировать связи между целями и 
средствами. Трамбал Хигинс говорил о Рузвельте, что, когда его «двойственность 
не мог свести воедино сам великий политический маг, решение этой проблемы 
оставлялось на волю обстоятельств». Но возвышенные мечты и мелочные компромиссы 
Рузвельта не только сталкивались, но и обесценивали друг друга, поскольку, чем 
более высоки его цели и приземлены практические импровизации, тем более он 
расширял пропасть между идеалами и действительностью, возбуждал ожидания, 
которые ему не удавалось удовлетворить.
 Особый случай — отношение Рузвельта к атомным секретам. Он был склонен 
доверять людям, поощрять обмен научным опытом, поддерживать ученое сообщество. 
Черчилль на встрече в Гайд-Парке возбудил страхи и подозрения президента. 
Советы охотятся за информацией об атомном оружии; но вот члены ученого 
сообщества стали меньше беспокоиться об угрозе немецкого проекта, чем опасаться 
секретности, и осенью 1944 года оказали на Белый дом соответствующее влияние; 
тогда президент, возможно, вернулся к своей первоначальной позиции некоторого 
доверия к русским и ограничений в использовании бомбы. Александр Сакс 
встретился в декабре с президентом и заявил позже о согласии Рузвельта, что 
первое испытание бомбы должно носить невоенный характер, проходить в 
присутствии ученых разных стран и священников; за ним последует предупреждение, 
конкретизирующее время и место неизбежного ядерного удара, давая таким образом 
возможность гражданскому населению покинуть это место. Однако он никогда не 
поручал Стимсону выполнять такой план и не принимал мер с целью поделиться 
секретами с русскими. Президент говорил о глобальном братстве ученых и 
способности всех людей сотрудничать во имя мира. Но между идеями и реальностью, 
концепциями и их осуществлением легла тень.
 Если Рузвельт воспринимался одновременно как реалист и идеалист, сомнительный 
политик и проповедник, правитель и воин, то причина заключалась не только в его 
образе мышления и биографии, но также в общественном устройстве и традициях. 
Американцы долгое время подвергались как морализаторству, так и прагматизму; 
первую тенденцию символизировал Вильсон, вторую — пуритански мыслившие 
политики: Вашингтон, Монро, оба Адамса, которые руководили внешней политикой 
республики в начале ее существования. Ни один современный государственный 
деятель не избежал этого дуализма. Пусть ценности Рузвельта несколько раздуты и 
оторваны от реальности — они формировались в условиях, когда либеральные 
ценности и импульсы к интернационализму распространились так широко, что 
обеспечивали политикам и партиям слабую идеологическую поддержку. В некоторой 
степени Рузвельт жертва классической дилеммы лидера-демократа: ему приходилось 
морализировать, драматизировать, персонифицировать и упрощать проблемы, чтобы 
овладеть вниманием публики, но, поступая так, он возбуждал, возможно, ложные 
надежды и ожидания, в том числе и в себе самом. Их обесценивание в 
долговременной перспективе вело к крушению иллюзий и цинизму.
 Внешняя политика США, в частности, формировалась, по свидетельству Рассела 
Батерста, дипломатией двух видов: одна дипломатия ориентировалась на 
кратковременную выгоду и манипуляции, соотношение сил и сферу интересов, 
компромиссы и приспосабливание, маргинальный выбор и ограниченные цели; другая, 
почти антидипломатия, — на глобальное единство и коллективную безопасность, 
демократические принципы и моральный подъем, мирные перемены и неприятие 
агрессии. На формирование внешней политики влияла также организационная сторона 
дела: самостоятельность в принятии решений Государственного департамента и 
Пентагона; их собственные способы связи с президентом; отсутствие в Белом доме 
штата сотрудников, способных координировать дипломатию и военные усилия; 
отсутствие в конгрессе связи между законодателями, курирующими военную, внешнюю 
и внутреннюю политику, да и тенденция в целом к дроблению политики в Вашингтоне.
 Все это подкрепляло присущую президенту склонность к рассредоточению властных 
полномочий.
 Подобного рода дуализм демонстрируют все великие державы,