противлении немцев; надежды на победу к концу текущего года 
оказались развеяны; некоторые военные планы, выработанные на второй Квебекской 
конференции, — расстроены.


ВЕСЬМА СТРАННАЯ КАМПАНИЯ

 23 сентября 1944 года, Вашингтон, президентский номер в только что построенном 
отеле «Статлер». Сотни представителей профсоюзов, политиков-демократов и 
вашингтонских чиновников садятся за обеденные столы. Во главе стола — Франклин 
Рузвельт, по обеим сторонам от него занимали места Даниэль Дж. Тобин от 
профсоюза водителей грузовиков, глава АФТ Уильям Грин и судопромышленник Генри 
Кайзер. Перед президентом выстроился ряд микрофонов, стена позади него 
задрапирована звездно-полосатым полотнищем. Тобин представил гостя. Аудитория 
разразилась громом аплодисментов, которые утихали, только чтобы вновь 
продолжиться, когда президент откидывал назад голову и улыбался.
 Наконец в помещении наступила тишина; установилась атмосфера напряженного 
ожидания. Все знали о слухах вокруг болезни Рузвельта, видели снимки из 
Сан-Диего, слышали его голос из Бремертона. Тревожила продолжительная задержка 
с избирательной кампанией, в то время как Дьюи активно вел ее по всей стране. 
Сохранил ли ветеран избирательных кампаний бойцовские качества? Во время обеда 
над столом, за которым сидели члены семьи и друзья президента, наклонилась Анна 
Рузвельт Беттигер и спросила Розенмана:
 — Как вы думаете, папа выдержит это? Если он не сможет говорить как следует, 
это полное фиаско.
 Рузвельт начал говорить. К удивлению присутствовавших, говорил он сидя. Первые 
слова звучали странно, словно президент их прожевывал:
 — Итак, мы здесь — мы снова здесь через четыре года. И что это были за годы! 
Знаете, я постарел на четыре года — некоторых это, кажется, раздражает. По 
статистике миллионы американцев были старше на одиннадцать лет, когда мы начали 
избавляться, — речь его убыстрилась, голос стал тверже и громче, — от хлама, 
который нам оставили в 1933 году.
 Взрыв аплодисментов, возгласы, удары кулаками по столу. Рузвельт продолжал 
высмеивать тех, кто подвергал профсоюзы нападкам три с половиной года подряд и 
затем вдруг обнаружил, что любят их и хотят защитить от друзей. Республиканцы, 
одобрившие в своей чикагской программе законы «нового курса», продолжал он 
язвительно, теперь не узнают эти законы при дневном свете.
 — Возможно, имитация считается теперь наиболее искренней формой лести, но 
боюсь... в данном случае это самая распространенная форма обмана.
 Разумеется, верно, что в республиканской партии сохранились просвещенные 
либеральные элементы, — они упорно и честно боролись за то, чтобы партия 
отвечала критериям современности и шла в ногу с прогрессом американского 
общества. Но эти либеральные элементы не выбили старую республиканскую гвардию 
с позиций, на которых она окопалась.
 — Не может ли старая гвардия отмереть сама, как «новый курс»?
 — Полагаю, что нет. В этом цирке мы видели немало удивительных трюков, но ни 
один слон из цирка не способен сделать «колесо» без того, чтобы опрокинуться 
прямо на спину.
 Президент произвел обзор профсоюзных и собственных достижений. Как раз его 
старым «новым курсом» и обеспечен военный прогресс, он высмеял попытки 
республиканцев оперировать общими цифрами; осудил тех, кто обхаживает профсоюзы 
в корыстных целях, и заявил, что случайные забастовки, имевшие место, осудили 
все ответственные профсоюзные лидеры, за исключением одного.
 — И этот единственный лидер отнюдь не принадлежит к моим сторонникам.
 Теперь Рузвельт был в ударе: возвышал и понижал голос, растягивал слова и 
предложения; смеялся над некоторыми нелепыми обвинениями оппозиции; высмеивал 
протесты республиканцев против того, что рабочие жертвуют доллар любой 
«злонамеренной политической партии», в то время как монополисты тратят на это 
десятки тысяч долларов; порицал республиканцев за то, что они затрудняют 
солдатам и матросам, служащим за рубежом, а также морякам торгового флота 
возможность пользоваться правом голоса. Напомнил аудитории о «гувервилях» 1933 
года и обвинил своих противников в копировании гитлеровского метода большой лжи,
 особенно когда речь шла об утверждениях, будто в 1933 году страна спасена от 
депрессии, в которую ее завели не республиканцы, а демократы.
 — Есть древнее и довольно мрачное изречение, которое гласит: «В доме 
повешенного не говорят о веревке». Вот почему, будь я лидером республиканцев, 
выступающим перед смешанной аудиторией, последнее слово в словаре, которым 
решился бы воспользоваться, — «депрессия».
 Теперь слушатели в зале не просто выкрикивали одобрительные возгласы, а 
смеялись. Опасения Анны развеялись. Высказывания Рузвельта были не только 
забавны и остроумны сами по себе, — тут и модуляции голоса, акценты, выражение 
невозмутимой невинности на лице чередуется с игрой глаз, деланым изумлением, 
откровенной насмешкой и мягким сарказмом. Аудитория аплодирует, многие, видимо, 
про себя хохочут.
 Затем последовал давно запланированный Рузвельтом удар ножом. Прекрасно 
выделанное и отточенное лезвие он вонзил в присутствующих с абсолютно серьезным 
выражением лица — начал говорить тихим, печальным голосом, который быстро 
перешел в бурное негодование:
 — Эти лидеры республиканцев не удовлетворились нападками на меня, жену или 
сыновей. Нет, не удовлетворились. Теперь они переключились на мою маленькую 
собачку Фалу. Разумеется, меня не трогают эти нападки, мою семью — тоже, но...
 — Президент сделал паузу и затем быстро произнес: — Фалу они