сь предложения в частном порядке сделать его партнером Рузвельта в 
выборной кампании в качестве кандидата на пост вице-президента.
 Однажды в конце июня президент вызвал в свой кабинет Розенмана и сообщил, что 
бывший губернатор Пенсильвании Джиффорд Пинчо — долгое время лидер 
президентских республиканцев — недавно встретился с Уилки и затем посетил 
президента. Уилки и Пинчо обсудили возможность создания в Америке нового 
политического учреждения. Как вспоминал Розенман, Рузвельт далее сказал:
 — Это идея Уилки. Его только что побили консерваторы собственной партии, 
выстроившиеся за Дьюи. Теперь ясно, что реакционеры в нашей партии добиваются и 
моего скальпа, — сами видите из событий на юге.
 Думаю, пришло время избавить демократическую партию от реакционных элементов 
на юге и привлечь в нее либералов из республиканской партии. Уилки — лидер этих 
либералов. Он обсудил с Пинчо идею коалиции либералов из обеих партий, а 
консерваторы этих партий объединились бы по собственному усмотрению. Я согласен 
с Уилки на сто процентов. Время вполне подходящее — как раз после выборов.
 Нам нужны две реальные партии — одна либеральная, другая консервативная. 
Сейчас каждая партия расколота диссидентами.
 Разумеется, я говорю о долговременной политике, о том, чего нельзя сделать в 
этом году. Но мы осуществим это в 1948-м и начнем заниматься этим сразу после 
осенних выборов. Из либералов обеих партий Уилки и я сформируем новую, 
действительно либеральную партию Америки.
 Президент попросил Розенмана съездить в Нью-Йорк повидаться с Уилки и как 
следует изучить идею. Розенман предупредил босса, что Уилки может использовать 
встречу как способ включиться в кампанию по выборам президента. Рузвельт 
предложил Розенману заранее предупредить Уилки, что проект создания новой 
партии не имеет ничего общего с предстоящими выборами.
 Встреча состоялась тайком в Сент-Реджи — настолько секретно, что Уилки отходил 
ко сну, когда официант накрывал ленч. Он был полностью согласен с тем, чтобы 
воссоединение партийных фракций происходило после выборов. Обе партии, говорил 
он, представляют собой гибриды либералов и реакционеров. После войны начнется 
конфронтация либералов и интернационалистов против консерваторов в одной партии 
и изоляционистов — в другой.
 — Сообщите президенту, что я готов посвятить этому почти все свое время, — 
сказал он Розенману.
 Собеседники почти два часа обсуждали лидеров и группы — из числа профсоюзов, 
расовых и религиозных организаций, мелких фермеров, студентов, малого бизнеса, 
интеллектуалов и либеральных республиканцев, — которые могли составить ядро 
сплоченной либеральной партии. Уилки настаивал только, чтобы его встреча с 
президентом состоялась не раньше дня выборов.
 Рузвельт остался доволен отчетом Розенмана о встрече.
 — Прекрасно, прекрасно, — повторял президент.
 С Уилки он увидится в удобное время. Но, не выжидая и даже не поставив в 
известность Розенмана, написал Уилки 13 июля письмо с предложением встретиться 
после его возвращения из поездки на запад. Уилки не ответил на письмо, 
предпочел выжидать. Когда распространились слухи о письме к нему президента, 
стал еще более осторожным — подозревал в этих слухах преднамеренную утечку 
информации из Белого дома с целью вовлечь его в предвыборную кампанию Рузвельта.
 Между тем Уилки показывал письмо Генри Люсу и, как минимум, одному приятелю.
 За возвращением Рузвельта из тихоокеанской поездки последовала неразбериха. 
Президент сначала отрицал, а затем признал, что предлагал встречу с кандидатом 
в президенты 1940 года. Уилки, по-прежнему уклоняясь от встречи, попытался 
затем использовать для контактов с президентом бывшего губернатора штата Огайо 
Джеймса М. Кокса, кандидата в президенты от демократов 1920 года, но это только 
усугубило сумятицу. Вопрос оставался в неопределенном состоянии, когда в начале 
сентября Уилки положили в больницу с диагнозом сердечная недостаточность.
 Что происходило? В эпицентре событий, считал Розенман, находились два наиболее 
авторитетных политических лидера Америки, два мировых лидера. Их воодушевляло 
великое дело — консолидация либеральных, интернационалистских сил в Америке, — 
которое они могли претворять в жизнь с большими шансами на успех, чем другие. 
Но на самом деле им не удалось даже приступить к работе.
 Одна из причин состояла в переменах, происшедших с Уилки в последние годы 
жизни. Будучи одно время деятелем практического склада, он превратился в 
страстного идеолога. Мазал дегтем своих противников-республиканцев, называя их 
реакционерами, изоляционистами, узколобыми, подверженными патологии политиками. 
Его возмущал не только изоляционизм, но также расизм дома и за рубежом. Он 
читал Мюрдаля и соглашался с ним: война — решающее испытание для народного 
будущего; расовая проблема — это фактически проявление кризиса американской 
демократии; наиболее вопиющие унижения негры понесли в вооруженных силах. Но 
кроме того, автор «Единого мира» удручен тем, как год выборов, насыщенный 
борьбой узкопартийных интересов, разрушает мечту об эффективной глобальной 
организации.
 А Рузвельт, кто такой Рузвельт? По мнению Уилки, лидер партии столь же 
беспринципной, как и республиканцы. Администрацию «нового курса» он часто 
обвинял в приверженности к натужной и циничной целесообразности, в 
злоупотреблении моральными принципами и властью. К Рузвельту относился 
неоднозначно. В период избирательной кампании до партийного съезда резко 
критиковал, отчасти чтобы сохранить свое республиканское реноме. В практическом 
смысле он гораздо ближе к Рузвельту, чем к руководству республиканцев конгресса.
 Но прагматизм Рузвельта выводил его из себя. В середине августа Уилки писал 
Гарднеру Коулзу, что сыт по горло прагматичными политиками и ничто не заставит 
его служить кому-либо из них: «Мне лгут в последний раз».
 Но лгал ли