гда норма занятости женщин достигла 36 
процентов, Рузвельт и Стимсон настаивали на привлечении женщин к военной службе.

 Поскольку война вскрыла необходимость использовать все категории населения в 
равной степени, а военные приоритеты всемогущи, традиционные различия и связи 
теряли силу. Система родства, никогда не обладавшая особой прочностью, 
фактически распадалась. Спрос на молодых людей для военной службы и заводских 
поточных линий ослаблял их зависимость от старших и заново формировал культ 
молодежи. Свобода и состоятельность молодых людей — почти мгновенно взрослевших 
— резко увеличили число браков. Спрос на женщин, работающих на конвейере, дал 
новый импульс движению за равноправие полов и смещению акцента с роли женщин 
как жен и матерей. Члены семей, разделенные географически и функционально, 
проводили в общении друг с другом меньше времени. Прочность семейных уз 
подрывалась сверхурочной работой, переселением в промышленные центры, 
привлечением мужей к военной службе, утратой контроля родителей за браками 
детей.
 Равенство различных категорий людей разрушало старые критерии социального 
статуса, индивидуальности и легитимности. Новые подоходные налоги, высокие 
зарплаты и нормирование товаров выхолащивали систему экономической 
стратификации. Повышение потребительских стандартов затруднялось в условиях, 
когда яхты, например, использовались ВМС для патрулирования прибрежных вод. 
Радикально изменился должностной статус в производственном секторе. 
Незначительные военные, политические и административные должности неожиданно 
приобретали большое значение. Призыв в армию повысил значение физического труда 
на заводах и фермах, порой вознаграждавшегося более щедро, чем труд торговцев, 
представителей малого бизнеса и профессоров колледжей. Эти перемены никто не 
планировал, немногие их предвидели.
 Иерархия возрастных групп, доходов и полов — вся система стратификации в целом 
— подвергалась эрозии. В условиях перемен накапливалась новая социальная 
энергия черных американцев, как и у других групп населения. Как следствие 
переселения на север черные стали лучше оплачиваться, питаться и одеваться, 
увеличилось число образованных негров. Но черные все были обескуражены и 
социально дезорганизованы; они поселялись в зонах городских трущоб, в то время 
как белые перебирались в пригороды и оставляли свои прежние, подержанные дома. 
Перенаселенность городов усиливалась. В районы Чикаго, населенные 30 тысячами 
белых, переселились 60 тысяч негров. Как и следовало ожидать, доходы черных 
уступали заработкам белых. Многие черные более остро ощущали разрыв между 
эгалитарными, антирасистскими идеалами войны и удушливой атмосферой 
дискриминации вокруг себя. Во время опроса общественного мнения в мае 1944 года 
явное большинство опрошенных по всей стране заявляли, что белые должны 
пользоваться преимуществом при найме на работу, потому что принадлежат к более 
совершенной расе, лучше подготовлены профессионально, умнее, надежнее или 
потому, что это страна белых.
 Теперь тысячи негров контактировали на военном производстве с белыми. И хотя 
забастовки на расовой почве составляли всего 54 из 10 тысяч, они приобретали 
особенно тревожный характер. После года войны Агентство военной информации 
сообщило, что «белые с юга, которые прибыли со строительными бригадами, 
принесли с собой расизм, чуждый нашему сообществу... Как правило, расовая 
напряженность под влиянием расового чувства переходила в острую фазу...».
 В 1943 году Икес писал Рузвельту, что с дискриминацией, «хотя ее следует 
считать явлением местного масштаба, нельзя бороться иначе чем на 
общенациональном уровне. Это не локальный вопрос — это вопрос общенациональный».
 Действия Комитета по справедливой практике найма (КСПН) и другие робкие усилия 
не могли, однако, справиться с напором расовых предрассудков и опрокинуть эту 
громаду. КСПН признавал свое бессилие перед лицом вызывающей практики 
дискриминации со стороны железнодорожных профсоюзов. Первый доклад КСПН о 
проблемах военной подготовки Агентством по образованию положен Рузвельтом под 
сукно по рекомендации военного министерства и Марвина Макинтайра. По настоянию 
Государственного департамента Рузвельт остановил слушания в КСПН вопроса о 
дискриминации американцев мексиканского происхождения «из соображений 
международного характера». Когда Агентство по образованию в Вашингтоне призвало 
университеты белых на юге нанимать преподавателей-негров, Джексон в «Дейли 
ньюс», издававшейся в Миссисипи, откликнулся так: «...к черту... Никто, кроме 
невежественного и тупого осла, не предложит такой немыслимой и невозмутимой 
меры». Законодатели Южной Каролины заявили: «Мы боремся за превосходство белых» 
в этой войне; а Дж. Эдгар Гувер докладывал Рузвельту, что «беспорядки на 
расовой почве в значительной части провоцируются коммунистической активностью». 
За два месяца до Пёрл-Харбора директор Службы воинской повинности Херши писал 
Рузвельту: «Очевидно, что рано или поздно мы придем к процедуре использования и 
вознаграждения людей в естественном порядке, а не по цвету кожи». Через три 
года борьбы с расизмом белых Херши изменил свое мнение: «...что нам удастся 
сделать, так это внедрить дискриминацию из каждодневной жизни в армию».
 Поведение Рузвельта отличалось противоречивостью. В середине зимы 1944 года он 
созвал специальную пресс-конференцию с членами Ассоциации издателей 
негритянских газет. Едва президент закончил приветствовать гостей, как Джон 
Сенгстэ