л ослушаться хозяина, наконец конгресс восстал 
против диктатора. Затем последовало полное удовлетворение. Палата 
представителей большинством 299 к 95 преодолела вето Рузвельта на законопроект. 
То же сделал на следующий день сенат большинством 72 к 14. Эксперты 
министерства финансов констатировали, что это первый в истории законопроект о 
государственных сборах, который стал законом путем преодоления вето главы 
государства.
 Буря, которую Рузвельт предсказывал, разразилась через несколько дней. Баркли, 
чувствовавший угрызения совести и дискомфорт в качестве героя сенатских баронов,
 написал президенту сердечное письмо. После того как снова побывал в Белом доме 
как лидер сенатского большинства, он стал выполнять свою роль как прежде. 
Рузвельт продолжал делать вид, что пропустил скандальный эпизод мимо внимания. 
Хассет не заметил в президенте ни тени горечи или обиды, даже когда шеф 
наблюдал в Гайд-Парке вырубку леса и отправку на верфи девственных дубов. При 
этом, возможно, что и случайно, оказалось несколько фотокорреспондентов, 
сумевших запечатлеть на пленке колоссальные стволы деревьев. Хассет подсчитал, 
что прохождение налогового законопроекта вопреки президентскому вето позволит 
хозяину Гайд-Парка сберечь на поставках леса 3 тысячи долларов.
 Тем не менее обстановка стала не такой, как прежде. Наряду с утратой 8 
миллиардов долларов налоговых сборов тяжелый осадок в душе президента оставила 
оргия враждебных ему эскапад в конгрессе и печати. Сенаторы-демократы с запада 
и юга, например Эдвин С. Джонсон от штата Колорадо, публично выступали против 
четвертого срока президентства Рузвельта. Президента мучили сомнения. Зачем он 
использовал в отношении законопроекта право вето, отлично зная, что ничего этим 
не добьется? Зачем вообще нужно вето в таких жестких и издевательских условиях?
 Газетчики наперебой предлагали версии. Вето объясняли по-разному: президента 
подстрекал Уилки; Баркли вывел его из себя уничижительным замечанием о 
президентских елях; некоторые приверженцы «нового курса» — Моргентау, Бирнс, 
Розенман, Пол — фактически контролировали финансовую политику. Но выяснилось, 
что Рузвельт сам вставил большинство жестких выражений в сопроводительное 
послание к вето, и этот факт позволяет объяснить причину поведения Рузвельта. 
Домой из международной поездки он вернулся в склочную столицу. В. частности, 
бароны Капитолийского холма — Джордж, Маккелар, Рэнкин и остальные — казались 
средоточием местничества, эгоизма, жадности, мелочности, а все это, по мнению 
Рузвельта, подрывало военные усилия. Сам президент был менее терпелив, менее 
восприимчив к советам спикера конгресса, несколько меньше щадил чувства других. 
Поэтому вето на налоговый и другие законопроекты и согласие на то, чтобы 
законопроект об избирательном праве военнослужащих стал законом без подписи, 
резче обозначили расхождения между Белым домом и конгрессом, но это также пошло 
на пользу репутации президента.
 Перед всеми политиками маячил призрак осенних выборов, решающее испытание 
голосованием избирателей. Как поступить Рузвельту? На обеде для корреспондентов 
президент откинул голову и захохотал, услышав, как Боб Хоуп выкрикнул:
 — Я всегда голосовал за Рузвельта как президента! Мой отец всегда голосовал за 
Рузвельта как президента...


ЭФФЕКТ НАСОСА

 В Вашингтоне широко распространилось мнение, что Рузвельт баллотируется на 
четвертый срок президентства, лишь если летом 1944 года война еще не кончится. 
Многие американцы считали, что к этому времени победа в войне будет достигнута, 
но сам президент не склонялся к тому, чтобы пророчить скорый успех.
 — Мы стремимся к победе — это займет ужасно много времени.
 Президент произносил эти слова, когда война в Италии — на единственном 
сухопутном фронте союзников на западе — развивалась не очень успешно. Медленно 
продвигаясь по длинным долинам к северу от Неаполя, 5-я армия Марка Кларка и 
британская 8-я армия вместе с подразделениями из других стран пробились через 
зимний оборонительный рубеж немцев и уперлись в линию Густава, пролегавшую по 
заснеженным горным выступам. Настоящее чистилище для солдат — местность, 
изрезанная глубокими лощинами и руслами рек, огражденная с двух сторон 
скалистыми террасами, утесами с острыми, как лезвие ножа, вершинами, 
прерывистыми хребтами. Все это шло на пользу оборонявшейся стороне. В Калабрии 
солнечные дни сменились неделями проливных дождей и мокрого снегопада. Поля 
превратились в болота и топи. Солдаты, промокшие до ниток, дрожащие от холода, 
укрывались в стрелковых ячейках или шли по пояс в грязи — некий иронический 
символ в Италии того самого типа окопной позиционной войны, с которой Черчилль 
опасался столкнуться на равнинах Франции. Когда 36-я дивизия Кларка попыталась 
форсировать реку Рапидо к югу от Кассино, минометный и артиллерийский огонь 
мешал сооружению переходных мостов. Переправу на резиновых лодках сорвал 
плотный огонь из стрелкового оружия. Несколько солдат, перебравшихся на другой 
берег, попали в ловушку среди заграждений из колючей проволоки и минных полей 
под пулеметным и артиллерийским огнем. За три дня 36-я потеряла 1600 солдат и 
офицеров, но не преодолела Рапидо.
 Застой в наступательных операциях в Италии разочаровал, но не поколебал 
Черчилля. Он не изменил своей точке зрения на Италию как первоочередной театр 
войны, но попытался приспособить к ней другую стратегию. «Оверлорд», доказывал 
премьер, сохраняет приоритетное значение, но разве это означает, что все должно 
быть подчинено «тирании» десантной операции через пролив? Суть проблемы, в его 
представлении, состояла в том, что кампания в Италии стала жизненно важным 
дополнением к основной операции во Франции. Он все еще относился критически к