ства ни в вопросах войны, ни 
мира. Уолтер Джордж, Кеннет Маккелар от Теннесси, Теодор Дж. Бильбо от 
Миссисипи, Уильям Б. Бэнкхед от Алабамы, Е.Д. (Хлопковый Эд) Смит от Южной 
Каролины и другие выражали интересы юга; как бароны своих комитетов и как 
группировка это отнюдь не стойкие интернационалисты.
 Рузвельт тем или иным способом умел держать в узде таких деятелей, как 
республиканцы и демократы юга. Но в начале 1944 года правила игры изменились, 
потому что изменились политические ставки. Проблемы социального обеспечения, 
внутренних реформ и экономической политики — в борьбе за скорое или отсроченное 
их решение президент прибегал к давлению, уговорам, политическим маневрам — уже 
не представляли главной трудности. Противники президента на Капитолийском холме 
имели теперь возможность препятствовать осуществлению его главной цели — ввести 
Соединенные Штаты в эффективную глобальную организацию безопасности.
 Помня о неудаче Вильсона, Рузвельт весь 1943 год относился к обсуждению 
послевоенной организации с чрезвычайной осторожностью. Халлу и группе экспертов 
Государственного департамента позволил не спеша продвигаться вперед в 
планировании послевоенной системы мира и безопасности. Мирился с тем, что Уилки 
и другие интернационалисты-республиканцы подкрепляли идею «единого мира» 
комплексом мер по безопасности. В конгрессе проявляли активность 
демократы-интернационалисты. Невысокого ранга член Комитета по внешней политике 
палаты представителей Дж. Уильям Фулбрайт призывал президента поддержать его 
резолюцию, предусматривавшую создание международного механизма, который 
опирался бы на достаточную силу для установления и поддержания справедливого и 
прочного мира и в котором участвовали бы Соединенные Штаты. Фулбрайт всегда 
чувствовал (как он писал), что причина успехов президента главным образом 
«смелость в принятии на себя ответственности» за решение сложных проблем. 
Рузвельт не взял бы на себя ответственности даже за такую безобидную резолюцию, 
но, посоветовавшись с Халлом, сообщил Фулбрайту, что поддержал бы ее, получи 
она широкое признание, не выхолощенная предосудительными поправками.
 Как и следовало ожидать, осторожность Рузвельта — тщательно рассчитанный ход. 
Он не торопясь вырабатывал свою точку зрения на послевоенную организацию до 
Тегерана и все еще выступал за лидерство «Большой четверки» и региональные 
организации безопасности. Халл и плановики Государственного департамента 
решительно настаивали на единой универсальной организации. Уже возникали 
вопросы — о праве вето «Большой четверки», о формах представительства 
государств, о международных силах безопасности, о взаимосвязи, послевоенных 
мирных соглашений и постоянной глобальной организации. В результате рождались 
споры и конфликты, из-за которых в свое время прекратила существование Лига 
Наций.
 Рузвельт стремился погасить эти споры. Компетентного в истории, президента 
настолько встревожили ложные параллели, проводившиеся между 1919-м и 1943 
годами, что он попросил Халла отложить публикацию сборника дипломатических нот 
о переговорах между Вильсоном, Ллойд Джорджем и Клемансо. Он добавил, что не 
следует выпячивать этот сборник, убежденный, что любые планы конгресса в 
отношении новой лиги следует вырабатывать постепенно и на двухпартийной основе; 
кроме того, обсуждение их не должно тонуть в мелочах. Но значительная часть 
сената считала, что конкретность проблемы — ключевой фактор. Республиканцы — 
сторонники Уилки — добивались более определенного плана. Когда сенатский 
Комитет по внешним связям принял резолюцию Коннэли, призывающую к участию 
Соединенных Штатов посредством конституционных процедур в «создании и 
поддержании международной власти с полномочиями предотвращать агрессию и 
сохранять мир во всем мире», президент высказался за заявление с еще более 
общими формулировками.
 — Господин президент, — спросили Рузвельта на пресс-конференции в конце 
октября 1943 года, — отвечает ли резолюция, выпущенная сенатским Комитетом по 
внешним связям, вашим требованиям (общему характеру формулировок)?
 — В этом вся проблема, — отвечал Рузвельт. — Вы попали в самую точку. Что я 
могу сказать? Ничего. Вы подняли вопрос о специфике языка. Будь мы с вами 
диктаторами мира, выработали бы язык, подходящий на сто процентов. После этого 
пришел бы Эрл Годвин и предложил нам что-либо получше.
 — Эрл Годвин полагает, что мог бы это сделать, — подтвердил Годвин под общий 
смех. — Раз уж все дело в словах, глупо тратить время...
 Рузвельт прервал его:
 — Ну, думаю, сенат имеет право обсуждать это столько, сколько хочет.
 — Вот именно, сэр, здесь больше нечего сказать. Но предположим, сенат примет 
резолюцию, которая обяжет вас в любой момент осуществить вмешательство в Европе,
 — будет ли президент Соединенных Штатов считать себя связанным этой 
резолюцией?
 — Трудно сказать, она может мне не понравиться.
 — Но ведь это воля сената, не какая-нибудь там ратификация документа.
 Президент выразился неопределенно:
 — Ну, если бы она отражала общие настроения — прекрасно. Я говорил уже, каковы 
должны быть общие настроения. Наша страна хочет покончить с войной...
 К концу 1943 года, однако, развитие событий способствовало выработке 
Рузвельтом более четкой позиции. В Макинаке республиканцы при умелом 
консультировании Ванденберга «выразили черным по белому крайне необходимую 
доктрину, из которой следовало, что американцы, верные институтам и интересам 
Соединенных Штатов, в равной степ