емя 
президента Вильсона отчасти империалистом, он перешел в середине 20-х годов к 
более великодушной и менее интервенционистской политике в отношении стран 
Латинской Америки. В качестве президента он сформулировал политику 
добрососедства; обратился к конгрессу с просьбой предоставить Пуэрто-Рико 
максимум самоуправления; поддерживал законодательство, выразившееся в конечном 
счете в Законе о независимости Филиппин в 1934 году.
 Американский опыт с Филиппинами действительно для Рузвельта доказательство 
приверженности его самого и всей страны делу освобождения человечества. В 
выступлении по радио 15 ноября 1942 года, в 7-ю годовщину образования 
правительства Филиппинского Содружества, он напомнил американцам о более чем 
тридцатилетней борьбе Соединенных Штатов за суверенитет других народов, 
предоставлении им самоуправления, образовании Содружества с его собственной 
конституцией и разрабатывавшемся в период трагедии Пёрл-Харбора плане по 
предоставлению ему полной независимости в 1946 году.
 — Хочется думать, что история Филиппин в последние сорок четыре года 
демонстрирует в весьма реальном смысле образец будущего... образец глобальной 
цивилизации, не признающей религиозных, мировоззренческих и расовых ограничений.

 Рузвельта поражало, что газетчики не разъясняли союзникам очевидное значение 
этого. Он сожалел, что упустил несколько возможностей покритиковать колониализм.
 После Касабланки он сообщил репортерам, что познакомился с различными формами 
колониализма в Западной Африке:
 — Они весьма неприглядны.
 Теперь же, после определенного периода японской оккупации, подавляющее 
большинство филиппинцев сохраняли веру в американский идеал свободы. Между тем 
Токио предпринимал энергичные усилия в области пропаганды. Кесон сообщил 
Стимсону, что премьер Тодзио трижды посещал Филиппины, принимал в Японии 
большие делегации филиппинцев и предлагал Филиппинам полную независимость. 
Агентство военной информации (АВН), тесно сотрудничавшее с учреждениями 
Филиппинского Содружества в Вашингтоне, вело контрпропагандистскую кампанию с 
упором на неизбежность победы союзников, освобождения островов и предоставления 
им полного самоуправления.
 Президент считал французский опыт в Индокитае полной противоположностью 
американским достижениям на Филиппинах. Индокитай для него пример западного 
колониализма в худшем его виде. На этом регионе он сфокусировал в 1943 году все 
свои антиколониальные эмоции, не забывая, что данный регион превратился в 1941 
году в роковую проблему отношений Вашингтона и Токио, а также послужил 
промежуточным плацдармом японской агрессии. Снова и снова Рузвельт давал ясно 
понять, что он против возвращения Индокитая под французское правление после 
войны, предпочитает нечто вроде опеки над ним под эгидой международного 
сообщества. Ходили слухи, что отношение Рузвельта к Индокитаю связано с 
семейными переживаниями, что его неприязнь к французскому режиму там берет 
начало от злоключений деда по материнской линии Уоррена Делано, который потерял 
на сделках с недвижимостью в Сайгоне в 1867 году много денег. Правда, однако, 
проще: Рузвельт был уверен, что западные державы в целом и Франция в частности 
правили в своих азиатских и африканских колониях недостойным образом. Коренное 
население Индокитая угнеталось столь неприкрыто, вспоминал Эллиотт Рузвельт 
слова отца, высказанные в Касабланке, что считало власть японцев более 
приемлемой.
 Одно дело для Рузвельта обличать французов, которые едва ли могли протестовать,
 когда Франция оккупирована немцами, а Индокитай — японцами. Другое — 
конфликтовать с Джоном Буллом в лице Уинстона Черчилля. Осенью 1942 года в 
ответ на требования Уилки, чтобы США заняли твердую позицию в отношении 
империализма, Рузвельт заявил на пресс-конференции, что Атлантическая хартия 
содержит посыл ко всему человечеству. Через четыре дня Черчилль заявил во время 
речи на обеде у мэра Лондона:
 — Я не для того стал первым министром короля, чтобы председательствовать при 
ликвидации Британской империи.
 Крупную проблему все еще представляла Индия. Эта древняя земля в 1943 году 
служила полигоном испытания долгосрочной стратегии Рузвельта по освобождению 
«всего человечества» в связи с его непосредственной потребностью вести войну со 
своими западными союзниками в Европе. Вслед за бурными событиями 1942 года 
Рузвельт послал своего старого приятеля, дипломата из Рима Уильяма Филипса, в 
Индию в качестве своего личного представителя. Прибыв в январе 1943 года в 
Нью-Дели с желанием относиться без предубеждения к разным группам населения 
индийского общества и взглядам, Филипс вскоре стал оценивать развитие ситуации 
как все более тревожное. Жестокость британского вице-короля Маркеса Линлитгоу и 
его правительства освободила Филипса от иллюзий. Несколько недель подряд он 
отсылал в Вашингтон подробные мрачные доклады, часто непосредственно в адрес 
президента. Ганди, находящийся в заключении, собирается объявить голодовку. В 
тюрьму брошены Неру и десятки тысяч других представителей партии «Индийский 
национальный конгресс». Индийцы не верят британским обещаниям. Вице-король, 
следуя букве директив из Лондона, оставался непреклонным. За фасадом 
эмоциональной солидарности на основе антибританских настроений индийцы 
переживали болезненные расовые, региональные и классовые конфликты. Их 
объединял Ганди, который, как отмечал Филипс в письме президенту, был «богом, 
почитавшимся людьми», хотя богом весьма непрактичным. Опасаясь смерти Мохатмы в 
обстановке взрывов ужасного насилия, Филипс пытался навестить индийского лидера 
и продемонстрировать обеспокоенность американцев положением в Индии. Этому 
воспротивился вице-король, подлинное карикатурное изображение тори отжившей 
эпохи.
 Более всего настораживал доклад Филипса о стремительном падении доверия 
индийц