действий на море, как наступление последнего этапа войны. Англия «сочтет войну 
выигранной в тот момент, когда Германия поставит свои корабли на прикол».

Тридцатого января я нанес прощальный визит Гитлеру. Он принял мою отставку в 
весьма любезных выражениях, так что для всех окружающих осталось неизвестным то,
 что между нами возникли непреодолимые противоречия. В качестве прощального 
подарка мне было присвоено звание генерального инспектора флота – пост, который 
не предусматривал связанной с ним сколько-нибудь активной деятельности. Если бы 
я был свободен в своих действиях, то не принял бы его, но мне не хотелось 
делать шаги, которые могли бы осложнить положение моего преемника.

Как я и предполагал, считая это вполне возможным, к концу февраля Дёницу 
удалось убедить Гитлера отказаться от его плана поставить крупные корабли на 
прикол, желание чего он высказал в разговоре со мной 6 января, причем добился 
этого Дёниц без какой-либо помощи с моей стороны. Для Дёница это была личная 
победа, да и мне она доставила большое удовлетворение, поскольку таким образом 
были поддержаны мои взгляды на важность предназначения крупных кораблей, 
которые я всегда отстаивал.

Во время нашего с ним прощания Гитлер заверил меня, что он всегда будет готов в 
будущем воспользоваться моим опытом и советом. Этого так и не произошло. Лишь 
дважды он призывал меня для выполнения протокольных поручений. В первый раз это 
случилось, когда я был назначен главой правительственной делегации на похоронах 
болгарского царя Бориса в Софии в конце августа. Второй раз я был отправлен в 
Будапешт для передачи моторной яхты венгерскому регенту адмиралу Миклошу Хорти 
в качестве подарка от Гитлера.

В обоих случаях я заранее появлялся в ставке фюрера для получения необходимых 
инструкций.

И Гитлер, по всей видимости, считал весьма важным, чтобы все окружающие думали, 
что мы с ним пребываем в наилучших отношениях. Хотя в отставке я вел тихое 
существование в небольшом пригороде Берлина Бабельсберге, при мне состоял в 
качестве референта офицер высшего командования флота, и, кроме этого, раз в 
три-четыре недели появлялся офицер от каждого из трех видов вооруженных сил с 
тем, чтобы посвятить меня в общую ситуацию на фронтах. Не забывали меня и мои 
флотские сослуживцы.

Такое тихое существование продолжалось около полутора лет, в течение которых я 
старался поправить здоровье, в изрядной степени подорванное постоянным 
напряжением службы и трудами, в которых я пребывал с самого начала еще Первой 
мировой войны. Но хотя я обдуманно не принимал участия в общественной жизни и 
сторонился всякой политической деятельности, я неожиданно и весьма опасно 
оказался втянутым в события, связанные с попыткой покушения на Гитлера 20 июля 
1944 года.

Я в такой степени не имел никакого касательства к этому заговору, что впервые 
узнал о попытке покушения только на следующий день из газет, поскольку ни я, ни 
моя жена не слушали накануне радио. О том, что меня подозревают в соучастии, я 
узнал от моего знакомого, спросившего меня, знаю ли я о том, что обо мне 
сообщалось как об участнике покушения.

Не имея никакого понятия даже о существовании каких-либо планов покушения на 
жизнь Гитлера, я мог только предположить, что кто-то намеренно распускает 
злобные слухи о моем якобы участии. Я не мог не предположить для себя, что 
слухи эти исходят из кругов, близких к Герингу или Гиммлеру, поскольку хорошо 
знал об их враждебном отношении ко мне, но равным образом знал и о том, что 
даже подобные слухи могут иметь чрезвычайно неблагоприятные последствия для 
меня.

Поэтому я позвонил в ставку фюрера контр-адмиралу Вагнеру и попросил разрешения 
появиться у Гитлера. На следующее утро, 22 июля, я вылетел в ставку фюрера, где 
сначала предстал перед генералом Гудерианом, только что назначенным на 
должность начальника Генерального штаба. Вот-вот должно было начаться обычное 
совещание, посвященное положению на фронтах. Я лично поприветствовал Гитлера, 
было это в центре довольно большой группы участников этого совещания.

Каждый из присутствовавших на совещании понимал, что ситуация на Восточном 
фронте была отчаянной. Фронт в нескольких местах был прорван русскими, а у нас 
не было достаточных резервов, чтобы закрыть эти прорывы. Поведение Геринга во 
время совещания было постыдным. Он сидел рядом с Гитлером и пытался давать 
якобы чрезвычайно важные суждения и советы, на которые Гитлер не обращал ни 
малейшего внимания. В частности, Геринг, похоже, пытался получше пристроить 
свою дивизию «Герман Геринг» в этой быстро ухудшающейся обстановке.

После совещания Гитлер пригласил меня на обед, во время которого рассказал мне 
все о покушении на свою жизнь, а потом показал то место, где оно произошло.

Взрыв бомбы при покушении был столь ужасным, что казалось чудом, почему не 
погибли все, бывшие в комнате в этот момент. Сам Гитлер был только легко ранен.