| |
На самом же деле унификация была той своеобразной формой, в которой
осуществлялась национал-социалистическая революция. В предшествующие годы
Гитлер постоянно выступал против старомодных и сентиментальных революционеров,
которые видели в революции «спектакль для масс», заявляя: «Мы не балаганные
революционеры, рассчитывающие на люмпен-пролетариат» [418] . Революция, по его
представлениям, была не бунтом, а управляемым беспорядком, не произволом и не
беззаконной анархией, а триумфом упорядоченного насилия. Поэтому он с явным
неудовольствием воспринимал террористические акции СА, развернувшиеся
непосредственно после выборов, дополнительно подогретые шумными лозунгами
победы, – не потому, что это было насилие, а потому, что они были необузданными.
Противники, ренегаты или посвящённые в сокровенные тайны становились жертвами
безудержной жажды мести. В округе Хемниц в течение двух дней было убито пять
коммунистов и застрелен издатель социал-демократической газеты, в Гляйвице
депутату от партии Центра бросили в окно ручную гранату, вооружённые штурмовики
ворвались на заседание обербургомистра Дюссельдорфа д-ра Лера и избили кожаной
плёткой одного из присутствующих. В Дрездене СА сорвали концерт дирижёра Фрица
Буша, в Киле убили адвоката, который был членом СДПГ. СА бойкотировали
еврейские магазины и освобождали из тюрем своих товарищей по партии, занимали
банки и заставляли увольнять политически неугодных им чиновников. Параллельно с
этим шла волна взламывания квартир, грабежей и разбоя, в отдельных случаях
отряды СА занимались дикой торговлей людьми, отпуская политических противников
на свободу за высокий выкуп. Учитывая все подобные обстоятельства, число убитых
в течение первых месяцев оценивали в 500—600, а количество отправленных в
лагеря, о которых Фрик говорил уже 8 марта, – в 50 тысяч и более. Как всегда,
при анализе комплексных моделей поведения национал-социалистов обнаруживается
почти не распутываемый клубок политических мотивов, удовлетворения личных
инстинктов и холодного расчёта: о таком положении вещей свидетельствует
перечень имён некоторых жертв этого периода: наряду с поэтом-анархистом Эрихом
Мюзамом среди убитых были директор театра Роттер и его жена, бывший
национал-социалистический депутат Шефер, передавший властям «боксхаймские
документы», ясновидец Хануссен и баварский майор полиции Хунглингер, который 9
ноября 1923 года усмирял Гитлера в пивной «Бюргерброй»; далее бывший командир
СС Эрхард Хайден и, наконец, убивший Хорста Весселя Али Хелер. Все жалобы своих
буржуазных партнёров на растущее господство улицы Гитлер резко и оскорблённо
отметал; Папену он заявил, что просто восхищён «небывалой дисциплиной» своих
штурмовиков и эсэсовцев, он опасается, что «история однажды упрекнёт нас, что
мы, может быть, сами уже заразились слабостью и трусостью нашего буржуазного
мира, в исторический час действовали в белых перчатках вместо того, чтобы
пустить в ход стальные кулаки»; он никому не позволит увести себя в сторону от
выполнения своей миссии истребления марксизма и «поэтому самым настоятельным
образом просит в будущем не обращаться к нему с подобными жалобами». Тем не
менее уже 10 марта он предупредил СА и СС о необходимости «вести себя так,
чтобы в истории нельзя было сравнивать национальную революцию 1933 года с
революцией спартаковского сброда в 1918 году». [419]
Естественно, СА были глубоко разочарованы такими предупреждениями. Они всегда
понимали под захватом власти открытое применение насилия, за которое ни перед
кем отвечать не приходится, они гонялись за людьми, пытали и убивали их не в
последнюю очередь ради того, чтобы придать революции её подлинный темперамент.
И они не хотели, чтобы многолетние обещания, согласно которым Германия после
победы будет принадлежать им, теперь вдруг обернулись ни к чему не обязывающими
метафорами, они связывали с былыми посулами совершенно конкретные притязания на
офицерские патенты, должности руководителей окружных управлений, «тёпленькие
местечки», социальную обеспеченность, в то время как гитлеровская концепция
захвата власти предусматривала, по крайней мере на первом этапе, замены лишь на
ключевых постах в процессе хорошо дозированного нажима; массу специалистов
второго эшелона надо было заставить сотрудничать при помощи обманных манёвров и
угроз. Поэтому Гитлер старался успокоить своих штурмовиков обтекаемыми
заявлениями: «Час разгрома коммунизма придёт!» – заклинал он их уже в начале
февраля. [420]
Разочарования СА были, однако, надеждами бюргерства. Оно ожидало
восстановления порядка, а не произвола, убийств или создания диких концлагерей
коричневыми преторианцами. Тем с большим удовлетворением взирало оно теперь,
как СА призывались к порядку, как их революционный порыв к действию все больше
глушили заданиями собирать пожертвования, расхаживая с кружкой, или даже
посещением церкви по воскресеньям, куда их вели строем. Сбивающее с толку, но
работающее на повышение престижа представление о Гитлере как умеренном деятеле,
который, блюдя законность, постоянно ведёт изматывающие схватки со своими
радикально настроенными соратниками, порождено впечатлениями этого времени.
Но по-настоящему целостной и высокоэффективной тактика «легальной революции»
становилась благодаря второму «волшебному слову» [421] , которым оперировал
Гитлер – «национальное возрождение». Оно служило революционным оправданием не
только многочисленным, отчасти неконтролируемым, а отчасти управляемым актам
насилия, но и давало все ещё оскорблённой в своём национальном самосознании
стране завораживающий лозунг, за мишурой которого можно было спрятать все
далеко идущие властные цели режима. Начиная от консервативных «укротителей»
Гитлера в кабинете вплоть до широких кругов буржуазной общественности – на всех
их сочетание запугивающего насилия и национальной фразеологии, которая
сопровождала все акты произвола потоками патетических словоизлияний, придавая
им некое возвышенное значение, оказывало исключительно сильное парализующее
действие и приводило к тому, что беззастенчивое утверждение
|
|
