азареву, Корнилову, 
Нахимову, от них к Макарову, вспыхнули ярким пламенем в бескорыстных и 
человеколюбивых действиях лейтенанта Шмидта и стали прочной опорой для 
советского флота в годы Великой Отечественной войны.




Начало века — конец жизни


Неуютно было немолодому и уже отяжелевшему адмиралу в сановитом Петербурге. С 
болью смотрел он на новых хозяев флота, да не хозяев, а просто распорядителей и 
холодных вершителей его судеб. Он никак не мог понять, о чем думают новые 
правители российской державы, что хочет новый император? Почему столь велико их 
безразличие к самым важным интересам военно-морских сил, почему не видят они, 
как Петр I, во флоте — вторую и так необходимую государеву руку. Обидно, 
конечно, не получить причитающиеся награды и вознаграждения за громкие победы и 
неимоверные усилия в походах и сражениях, но еще обиднее чувствовать, как 
хиреет флот, как обрастает ракушками безразличия днище морского дела России. Он 
видел, как падало уважение к званию морского офицера. Публика под этим 
названием стала разуметь юношу и молодого человека, позабывшего благонравие, 
почтение к отеческим наставлениям и долгу, а то и просто гуляку, пьяницу и 
неуча.

Корабли гнили, вооружались плохо, флотоводцы не имели смелости духа требовать 
внимания к нелюбимому детищу императора. Звания на флоте все чаще давались не 
за длительность плавания, не за смелость и решительность, а по родству и за 
взятки. Современники не без ехидства заметили, что Россия содержит свой флот не 
для неприятелей, а для приятелей.

Федор Федорович, назначенный командующим Балтийским гребным флотом в 1802 году, 
ездил в порт регулярно, проверял умение гребцов, от коих и зависела скорость и 
маневр кораблей, командовал, отдавал распоряжения, а на душе скребли кошки. С 
каждым днем это становилось делать все тяжелее, бессмысленнее даже. Он и так 
чувствовал насмешку и унижение в том, что его, командовавшего всем Черноморским 
флотом, повелевавшего объединенной Средиземноморской союзной эскадрой, 
поставили командовать гребной флотилией. Но умея не только командовать, но и 
подчиняться, — смолчал, покорился, ожидая изменений. Однако проходил месяц за 
месяцем, а изменений во флоте не намечалось. Или намечались, но к худшему, при 
всех высоких словах и обещаниях, при язвительном глумлении над прошлым. Молодой 
император Александр I с пылом к реформам, за которым ощущались неуверенность и 
страх перед действиями тех, кто задушил его отца, менял коллегиальность в 
управлении на единоличие, учреждал министерства. Учредили и министерство 
военно-морских сил.

Нет, не ждал Федор Федорович, что его пригласят и возведут на сие место. Знал, 
что мало знатности. Побед, орденов, заслуженных трудами званий хватало, а 
знатности, знакомств высоких не хватало. Очень хотелось, чтобы назначили 
человека знающего, в морском деле разбирающегося, с пренебрежением к флоту не 
относящегося. Хоть и крякнул, но выбор одобрил, когда объявили царский указ о 
назначении первого морского министра России. Им стал Николай Семенович 
Мордвинов. Многим не дотягивал Мордвинов до замечательного флотоводца России, 
но был он человеком образованным, нужды флота постиг, законы экономии и 
хозяйствования знал, командовал хотя и осторожно, но верно.

Однако в морском деле первенствующее значение приобретал «Комитет образования 
флота», во главе которого стал англоман и умелый царедворец Александр Романович 
Воронцов. По примеру многих не самых умных политиканов, он стал обливать грязью 
все, что было во флоте до нового императора. Тот охотно в это поверил, да и 
соблазнительно — переписать страницы истории заново, чтобы потомки восхищались 
зоркостью, предвиденьем и решительностью нового правителя. Однако потомки, да и 
современники обладают возможностью сравнивать прошлое и будущее, видеть 
забвение лучшего, внедрение худшего там, где вершитель политики объявлял о 
провалах предыдущего и утверждал свой курс. Так получилось и с флотом во 
времена Александра I. Его состояние было таким образом представлено Комитетом, 
что император отписал: «Мы повелеваем оному Комитету непосредственно относиться 
к нам о всех мерах, каковые токмо нужным почтено будет к извлечению флота из 
настоящего мнимого его существования и к приведению оного в подлинное бытие». 
Как будто не было у Российского флота Чесмы, Калиакрии, Корфу. Поручения 
совершать преобразования во флоте не случайно были даны не моряку, тот бы 
помнил о победах и достижениях и боролся за продолжение славных традиций. Граф 
Воронцов никаких теплых чувств к флоту не питал. И это позволило, ему 
сформулировать мнение о будущем флоте: «По многим причинам, физическим и 
локальным, быть нельзя в числе первенствующих морских держав, да в том ни 
надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должны быть 
в сухопутных войсках; оба же сии ополчения в большом количестве иметь было не 
сообразно ни числу жителей, ни доходам государственным. Довольно, если морские 
силы наши будут устроены на двух только предметах: сбережении берегов и гаваней 
наших на Черном море, имев там силы, соразмерные турецким, и достаточный флот 
на Балтийском море, чтобы на оном господствовать. Посылк