нского величества», русская эскадра в 
начале сентября стала полукружием в заливе у столицы Неаполитанского 
королевства. Ушаков вскинул свою спутницу — подзорную трубу и долго 
всматривался в мягкие и красивые очертания города. На итальянской земле он уже 
бывал, довелось ему видеть здесь и мишуру богатства, и дикость нищеты. Нет, не 
увидел он здесь, в этих краях, ни разумных порядков, ни разумной отеческой 
власти. Многое казалось ему в зарубежье странным и миражным, каким-то 
игрушечным, неживым, кукольным.

Вот и сюда прибыли они для важного дела — спасения неаполитанского короля, но 
возвышенности и святости монаршего сана не почувствовал. К русскому графу, 
полномочному министру, да — почтение, а к этому монарху, сбежавшему из своей 
столицы средь шумного бала, он отнесся, как к карнавальной маске. Говори ей 
пустые слова и знай, что под ней другая личина. Какая?

Русские офицеры, посланник рассказывали о пустоте, трусливости, напыщенности 
короля, о злопамятности, беспощадности королевы.

Ушаков про себя сокрушался: сколь же ничтожных особ ему приходится защищать. 
Напоминали они ему ионических нобилей. Напыщенны, как индюки, родство помнят, а 
забот о подданных, о людях подчиненных как не бывало. Да разве бы смог он 
победы свои одержать в Черном море, здесь, у Венецианских островов, Корфу взять,
 если бы о матросах не заботился, экипажи не снабжал всем необходимым. Как же 
они хотят в своем королевстве жить и править оным, ежели подданные у них хуже 
скота? Почтительно и твердо отписал Фердинанду и Актону, что необходимо для 
мира и спокойствия «общее прощение».

Граф Мусин-Пушкин-Брюс, что прибыл тоже сюда на корабль, снисходительно 
рассмеялся при встрече.

— Кому вы пишете? Я уже имел честь вызвать неудовольствие таковой же просьбой. 
Думаю, и вам несдобровать после сих уязвительных для королевской пары просьб. 
Я-то чую, что мне придется уехать, и рад сему. Надоело, признаться, видеть сии 
позорища палаческие на всех площадях.

Граф приехал, чтобы пригласить адмирала в свой неапольский дворец, и быстро 
уговорил Ушакова посмотреть «уголок российской земли». Дом был расположен 
недалеко от гавани. Решили пройти пешком в сопровождении матросской охраны. С 
первых шагов по твердой земле красота города растворилась. У берега жирные 
собаки подскакивали и обрывали куски мяса с ног повешенных, у стенки, 
обрызганной кровью, молча сидели исхудалые дети. Их, казалось, уже ничто не 
могло оторвать от земли, так бессильны и немощны они были. Ушаков передернулся, 
крикнул мичмана и отдал приказание привести с корабля команду и котел каши. 
«Повешенных похоронить, детей накормить». Всю дорогу до дворца посла его трясло.
 Нет, покойников он не боялся. На то и бой, чтобы были живые и мертвые. Но вот 
так измываться над противником, так зверски стращать — этого он не признавал, 
даже ненавидел.

— Не думает он, что ли, о том, что жить здесь придется, что казненные-то — 
подданные королевские? — напрямую спросил у посла Ушаков.

— Об этом ли заботится адмирал? — сразу понял посол. — У него главное — 
любовная утеха под носом у старика Гамильтона с его супружницей Эммой. Далее он 
только о славе своего королевства английского помышляет, а Неаполитанское для 
него — временное пристанище да место для игрища. Так что рвением своим он вроде 
бы волю монаршью исполняет, а сам его слабеть заставляет до такого состояния, 
чтобы неаполитанский король у него все время в ногах валялся, помощи просил.

Ушаков все это и сам чувствовал, но некоторых тонкостей, интриг местных не знал.
 Да, если сказать честно, и знать бы не хотел, но когда армиями и флотами 
движет монаршье своеволие, надо пытаться уловить возможное будущее движение и 
не быть застигнутым врасплох, не оказываться в дураках, высказывая свое мнение, 
которым, правда, мало интересуются. Тогда лучше промолчать. Федор Федорович и 
молчал нередко, науку сию тоже уразумел, ибо имел свое мнение, отличное от 
других, высказывал его, правда, не торопясь, но и не боясь, в необходимых 
ситуациях. Союзные командиры, послы, сановники это чувствовали, понимали, что 
Ушаков видит многое насквозь, интригу плетущуюся разгадывает, обманывать себя 
не даст. А поэтому противники его, злопыхатели злились на него, обзывали 
медведем, дубом, русской дубиной, но поделать ничего с его несокрушимым 
спокойствием не могли. Обзывали, злились, ненавидели. Вот и английский адмирал 
его разгадал и рассердился. Окажись он, Ушаков, глупее, проще, растяпистей — 
тогда Нельсон с радушием его проводил бы, с радостью: глупого соперника не надо 
бояться и злиться не надо, пусть таким и будет. Пусть везде своим недотепством 
подчеркивает значительность англичанина, его военную удачу, тонкий английский 
юмор. От раздумий Федора Федоровича оторвал граф, пригласив в интимный кабинет, 
где у горящего камина стоял низкий столик с напитками и