вдруг внезапно из 
растрепанного, рыхлого подьячего превратился в горделивого осанистого господина 
и торжественным голосом закончил: — От лица посольства Российского изъявляем 
вам свою благосклонность и благодарим за вспомоществование в дни тяжелой судьбы 
королевства Неаполитанского.

Ушаков с лицами дипломатическими общаться умел, но перед титулом слегка оробел. 
Не перед пулей, не перед противником, а перед громким словом: князь граф, барон.
 Да ведь и стояло за этим богатство немалое, двор всесильный, связи всемогущие. 
Мусина-Пушкина-Брюса он еще не понял, говорлив, прост, но внутри чувствовалась 
горделивость, а может быть, и заносчивость. Пригласив в свою каюту, 
ответствовал:

— Премного вам благодарен, граф, за высокие добрые слова в адрес эскадры. Смею 
сказать вам тоже слово благодарное за то, что ставили вы и ваш военный министр, 
господин Италинский, в известность о многих происходящих здесь, в королевстве, 
событиях, о злых кознях врагов нашей экспедиции и все другое ценное.

При упоминании имени Италинского лицо посланника помрачнело, он хоть и умел 
скрывать истинные свои чувства, но здесь у простого и, как казалось ему, 
неискушенного адмирала не счел это нужным.

— Сего моего заместника не чту ни достойным, ни ученым, как он тщится себя 
представить. Строчить донесения умеет и даже добился права писать самому 
императору. От меня ему еще в мае отдали все дела, «какие по части воинской 
здесь существовать могут». А какие, спрашивается, в сей год военных действий 
еще могут быть дела в нашей миссии? Мелкопоместный дворянчик, а хочет быть 
влиятельным вельможей!

Ушаков не ожидал такой интимности, не знал, чем ответить. Боялся попасться на 
откровенность. Граф же, не стесняясь матроса, что прислуживал, вдруг стал 
распекать петербургские порядки.

— При нашем дворе умники не нужны. Они даже опасны. А меня так почитают таковым.
 Ибо я что думаю, то и пишу. — Увидев в глазах Ушакова недоверие, махнул 
головой. — Да нет, не простак я, а из истинных причин исхожу, из картины 
реальных дел, что свершаются. Они бы хотели думать, что тут все за короля едино 
выступают, а я им пишу, что наполнены все провинции королевства писаниями, 
возбуждающими в народе мятежнические мысли; все почти селения, принадлежащие 
дворянству, получили от господ своих приказания не признавать ни в каком случае 
королевской власти. В Петербурге выражают в сем сомнение, а я им пишу, что у 
содеятелей революции изобилие защитников.

Посланник выпил без передышки целый бокал неразбавленного керкирского вина, что 
привез с собой Ушаков, и почти прошептал, интимно назвав его по имени-отчеству:

— Так что, Федор Федорович? Правду говорить в донесениях или усладу вливать в 
царственные уши? — Откинувшись, с интересом посмотрел на адмирала. Ушаков 
относился к собеседнику серьезно, не ерничал, не егозил, потому и ответил 
прямо:

— Я всегда правду докладывал и докладываю всем вышестоящим особам. Не доложишь 
ее, ложь в полон заберет. Плохая для слуха правда вырастет еще больше, а добрая 
— отвернется. Так и не свидишься с ней. Несколько рапортов направил о плохом 
обмундировании, об отсутствии денег, о слабости помощи турок. Знаю, жалобщиком 
считают в Адмиралтейств-коллегии. А им бы ничего не делать, зады не подымать от 
кресел, не пресекать мздоимщиков и хапуг, не требовать исправления — глядишь, 
само и утрясется. Утрясется-то оно утрясется, но все на шкуре русского моряка, 
на достоинстве российского офицера, на силе нашей сказывается. Истинно, правда 
колючая, а от сего и не люба многим.

Граф кивал, подливал сам себе в бокал, раскраснелся от выпитого, оживился 
чрезмерно для своего тучного тела и звания и как будто о чем-то незначительном 
поведал, что их королевские величества хотят посетить адмирала.

— Хватит им в карты играть, пусть увидят, кто сила. Но раньше прими английского 
адмирала. Он тут главный. Может, даже к нему поехать надо первому, ведь герой 
Абукира, непревзойденный мастер маневра морского...

Ушаков насупился; он главный по званию, старше по возрасту, негоже ему ехать на 
поклон первому. Посол почувствовал перемену в адмирале, поморщился, что-то 
хотел сказать, но вошел вестовой и доложил — прибыла шлюпка с секретарем 
посольства господином Италинским. Граф помрачнел.

— Уже сюда добрался. Нет чинопочитания никакого, знает ведь, что здесь 
посланник, а лезет.

Ушаков вопросительно посмотрел на него. Граф тяжело вздохнул и встал.

— Я, батенька, пожалуй, поеду, а то голова что-то разболелась. О встрече с 
венценосными особами весть подам. Да они и сами отзовутс