рынку. После окончания 
восстания это слово не было забыто и вошло в неаполитанский народный язык. 
Словом этим часто и называли низшие слои неаполитанского населения, внося в 
него отрицательный смысл.]. Они требовали дать бой солдатам Директории! Но 
Фердинанд и Мария-Каролина уже замысливали побег. Фердинанд еще демонстрирует 
бодрость духа, отдает распоряжения. Своим указом он назначает наместником в 
Неаполе князя Франческо Пиньятелли, объезжает войско своих сторонников под 
восторженный их рев и, чтобы не осталось никаких сомнений в его уверенности, 
закатывает бал. Горят огни, сверкают бриллианты, гремит музыка во дворце короля 
— он говорит этим, что непоколебима его власть, верны ему подданные, а он не 
оставит их в беде. Но в том-то и дело, что вот уже несколько дней заколачивали 
в бочки бриллианты королевы и золотые монеты из королевской казны. На них 
писалось: «Припасы для Нельсона», и они тихо переправлялись на корабль 
английского адмирала. Звучала музыка, по парку и дворцу кружился карнавал, и в 
этой суматохе Фердинанд IV и Мария-Каролина «вытанцовывали» на «Вэнгард», на 
котором вместе с Горацио Нельсоном, английским посланником сэром Уильямом 
Гамильтоном, его супругой и любовницей Горацио Эммой, ближайшими приближенными 
бежали в Палермо на Сицилию.

Наутро подданные были ошеломлены. Франческо Пиньятелли попытался организовать 
сопротивление французам, но дезорганизованная армия не смогла сопротивляться. 
Войска Шампионне пошли в наступление, и тогда Ф. Пиньятелли заключил с ним 
перемирие, обещая выплату контрибуции. Вот тут-то и сказали свое слово 
лаццарони. Десять дней бушевала анархия, лилась кровь, сводились счеты под 
видом верности королю. Местная буржуазия, республиканцы обратились к Шампионне 
с просьбой ввести войска. Тот начал штурм, а республиканцы объявили о создании 
Неаполитанской республики.

В. Мусин-Пушкин-Брюс честно информировал Павла I о событиях и писал тому, что 
королевство «потеряно», «...нарочитая часть обывателей преклонность имеет 
видеть у себя учрежденным распространяемый французами образ политического бытия.
 Двор не имеет сил отвратить зло такое. Как во всем королевстве Неапольском, 
так и в Сицилии Франция господствовать будет, ежели ко избавлению их от такого 
жребия не прислано будет в скором времени войско от дружественных и 
приближенных держав».

Действительно, неаполитанцы «имели склонность» к новым порядкам, откликнулись 
на близкий их сердцу призыв республиканцев стать вольной и свободной страной, 
получившей новое устройство. В Неаполе толпы жгли родовые книги, посадили Древо 
Свободы, кричали: «Смерть роялистам!» До последнего, правда, не доходило. 
Просто разграбили несколько дворцов, покинутых наиболее ненавистными 
аристократами. Королевские дворцы не трогали. Страх и почитание были велики. 
Покуситься на монарха, еще вчера бывшего полубогом, тронуть его богатство было 
святотатством и безумием. Однако французские комиссары — это уже не яростные 
честные якобинцы, а выкормыши Директории, прибыли из Парижа и, провозгласив 
лозунги о свободе, равенстве и братстве, удобно расположились на королевских 
креслах и кроватях, раскупорили бутылки с шамбертеном и бургундским, заманили 
под кружевные покрывала самых смелых неаполитанских красавиц. Комиссары 
потребовали ввести новые налоги взамен королевских, экспроприировали 
собственность, сбежавших с королем придворных, стали поощрять погромы 
противников республиканцев, ограничили власть местного республиканского 
правительства. Попытавшийся возражать против подобного диктаторского курса 
командующий французскими войсками романтический республиканец Шампионне[25 - 
Шампионне не признавал полномочий комиссара Директории Фэпу, прибывшего для 
получения 15-миллионной контрибуции. Однако Шампионне был отозван во Францию и 
предан суду.] был смещен. Бывшее Неаполитанское королевство втягивалось в новый 
хаос.

Вылезли из трущоб и те, кто не особенно различал лозунги и не отличал иноземцев 
от хозяев родины, кто не видел особой разницы между королевской властью и 
республиканским режимом. В их поведении была свирепость, которую порождали 
нужда и невежество. Полилась кровь, которая еще больше возбуждала жестокость. 
Партии или чаще шайки плодились одна за другой, выдвигали из своей среды 
жестоких вожаков, которые быстро все забыли о высоких идеалах провозглашенной 
республики. В числе тех, кто громче других кричал о республике, были и 
королевские агенты. Особенно прославился один из вожаков, некий Гаэтано Мамоне, 
наведший ужас на современников своими зверствами. Говорили, что он находил 
забаву в мучениях своих жертв и с наслаждением пил из черепа человеческую кровь.
 Гибли и правые, и виноватые, междоусобица разъедала бывшее королевство. 
Невыносимые налоги, жестокости, полное бесправие размывали республиканские 
иллюзии. Население хотело защиты, какого-то сильного покровительства, 
длительного спокойствия.

Англия, Турция, Россия, Австрия — вот силы, которые могли отринуть французов, 
их новую деспотию. Эскадра Нельсона защищала королевскую власть в Сицилии, вела 
безуспешную осаду Мальты, блокировала французскую армию Бонапарта в Египте. 
Одной ей было не по силам остановить войска Директории. Австрия дрожала за 
Альпами перед лицом республиканской Франции, взывала о помощи к России. И 
Суворов своим молниеносным движением завязал все ее силы на североитальянский 
фронт. К туркам неаполитанцы всех лагерей ни за что бы не обратились, они были 
их вечными врагами на морских путях, жестокими соперника