ветру. При всем при 
этом Мария-Каролина последовательно отсекала испанские связи и традиции, что 
объективно усиливало итальянские начала в королевстве. Находясь между 
поглощающей лакомые итальянские кусочки Австрией, дряхлеющей Испанией, новой 
динамичной Францией, тушей Оттоманской империи, соприкасаясь с запустившей 
щупальца морского флота в Средиземноморье Англией, Неаполитанское королевство 
постоянно искало себе союзников. Таким союзником неаполитанцев, не только в 
силу монархических симпатий императора, а по причине объективной 
заинтересованности двух стран в дружбе, политических и экономических связях, 
стала Россия. Дипломатические отношения между Королевством обеих Сицилии[18 - В 
результате многолетней войны между Анжуйской и Арагонской династиями (война 
«Сицилийской вечерни», 1282-1302 гг.) Сицилия отпала от владений анжуйцев. Ее 
первый правитель Пьетро I д'Арагона претендовал на власть в Южной Италии, 
которую он называл Другой Сицилией. Короли Неаполя тоже называли себя королями 
Сицилии. В 1443 году Альфонсо V, объединивший Южную Италию и Сицилию, 
провозгласил себя «Королем обеих Сицилии».] и Россией были установлены в 1777 
году. Они сразу же характеризовались обоюдным вниманием. Первый неаполитанский 
посол Муцио да Гаэта герцог Сан-Никола, по словам Екатерины II, «говорил 
по-русски как русский» и даже перевел на итальянский язык «Россиаду» Хераскова, 
а также поучения Екатерины своему внуку Александру. Ему передавались, по 
указанию императрицы, лучшие русские книги. Значит, был интерес. Продолжал его 
дипломатическую миссию при Екатерине и при Павле Антонио Мареска герцог 
Серракаприола, отличавшийся умом, политическим опытом, умением находить 
контакты с многочисленными русскими людьми[19 - Герцог Серракаприола, по 
свидетельству французского посла в Петербурге графа Сегюра, «нравился всем 
своим добродушием и веселостью», установил связи со многими русскими 
государственными деятелями, чему помогла его женитьба на Анне Вяземской, дочери 
генерал-прокурора.] и ставший одним из известных и авторитетных европейских 
дипломатов.

Россия тоже посылала в Неаполь своих достойных представителей, людей 
образованнейших и умных. Первым из них был Андрей Кириллович Разумовский, 
племянник фаворита Елизаветы. Человек он был способностей необычайных, 
окончивший привилегированное учебное заведение в Петербурге и Страсбургский 
университет, побывавший на службе в английском флоте, вдохнувший запах победы в 
Архипелагском походе в 70-е годы. В Петербурге души не чаяли в Разумовском, 
сделали камер-юнкером при наследнике престола, он многое постиг от всезнающего 
и мудрого Никиты Ивановича Панина. Но его попытка влиять на наследника престола,
 вдохновлять того на далеко идущие планы окончилась крахом. Вначале, обнаружив 
какие-то компрометирующие бумаги, его сослали в Батурин, а потом Екатерина, 
учитывая «несомненные таланты», хотя и решила держать Разумовского вдали от 
двора, но «не лишила при этом ни себя, ни Отечества (его) службы».

Он и был творцом, или, вернее, умелым оформителем русско-неаполитанских 
отношений долгое время. В этом ему усердно помогала Мария-Каролина, 
обвороженная красивым русским посланником. Однако интриги вышибли Разумовского 
из кресла посланника, туда сел Павел Мартынович Скваронский, один из богатейших 
людей России. Этот богатей был человек с принципами и со странностями. Он был 
придирчив к почестям, которые должны были оказывать русскому флагу, имени 
императрицы, России. Особо он любил музыку и пение. Во дворце посланника в 
Неаполе слуги, подавая кушанье или докладывая, пели. Да что слуги, даже гости, 
если желали понравиться, должны были говорить речитативом. Но и он «не пропел» 
дипломатические связи, а укрепил их. При Скваронском в дальнее путешествие для 
ратификации «Трактата дружбы, мореплавания и торговли» отправился маркиз Галло. 
Будучи неаполитанским посланником в Вене, он получил важное задание и попал в 
пышную процессию Екатерины II, следовавшую по дорогам Малороссии и Крыма.

Нет, не только празднеству было предназначено путешествие. Здесь свершались 
закулисные переговоры, проводились дипломатические демарши, утверждалась и 
закреплялась дополнительными ассигнованиями южная политика России. Австрийские, 
французские, английские, прусские дипломаты отнюдь не были сторонниками и 
поклонниками этого движения России на юг, ее стремления открыть новое, южное 
окно в Европу. Везде распространялись слухи, сплетни об эфемерности 
строительства городов, сел и флота в Причерноморье, о беспомощности новой 
администрации, о баснословных затратах и отсутствии какой-либо пользы и тем 
более экономической прибыли, которую можно получить от этих земель в Новороссии.
 Это была ложь и дезинформация, придуманная в кабинетах западных посланников и 
услужливо поддержанная российскими тугодумами и недальновидными политиками, 
предпочитающими слоняться в дворцовых коридорах, улавливать там славу и почести,
 а не пребывать в дальних походах и не заниматься обустраиванием Отечества, 
хотя бы и на лад того времени.

Конечно, капитала к рукам вершителей судьбы Новороссии пристало немало, пыль 
пустить в глаза Григорий Потемкин умел не хуже, а может, и лучше других 
современников. Было. Все было. Но вот если бы было одно это, одни «потемкинские 
деревни», то откуда взялись Херсон, Николаев, Мариуполь, Ростов, Екатеринослав, 
Елизаветград, Севастополь, Симферополь, откуда взялись верфи, мастерские, 
заводы, тысячи деревень и хуторов на юге, как появился несуществовавший дотоле 
Российский Черноморский флот, как оказался во главе его Ф. Ушаков?

Галло все это увидел воочию. В Херсоне его любезно прини