...Ушаков решительно отверг тактику репрессий. Нет, он принимал «под защиту» 
нобилей, распускал после взятия крепостей крестьянские отряды, но настаивал в 
большинстве случаев на прощении тех, кто громил в свое время нобилей. Более 
того, он не требовал обязательного возвращения ими земли и имущества, 
захваченного у нобилей. Хватит, считал он, насилия и крови, нужны мир и 
согласие. «Мы всех бывших в погрешностях по таковым делам простили и всех 
островских жителей между собой примирили, потому и имения от них или от 
родственников их отбирать не надлежит».

Нобили захлебнулись от возмущения: «Ну и защитник выискался». А русский адмирал 
повторял: «За всем тем полагаю — лучше все, что можно, простить, нежели 
наказать, а особо, чтобы в числе виновных безвинные родственники не страдали».

Так в суровом военном человеке проявился гуманист и сострадатель, реалист и 
подлинный политический стратег.

На островах один за одним ввели местное самоуправление. На Китире и Закинфе в 
органы управления вошли и второклассные. Еще один удар по самолюбию и доходам 
аристократов. На Китире же Ушаков (и по-видимому, не без воздействия 
полюбившегося ему Дармароса) разрешил крестьянам («мужикам островным») выбирать 
даже собственных судей. Этого уже не могли понять и русские дипломаты, 
выразители официальных взглядов Российской империи. Вице-консул Загурийский и 
генеральный консул Бенаки застрочили письма в Константинополь Томаре и в 
Коллегию иностранных дел в Петербурге. Бенаки сам, может, и не принадлежа к 
крайне правому крылу, вначале терпимо отнесся к стремлениям Ушакова ограничить 
безудержную власть нобилей, но когда он увидел, что адмирал сочувственно 
относится к крестьянам, его верноподданническое сердце не выдержало. Он 
начинает пугать российскую Коллегию иностранных дел: «крестьяне считают 
возможным не платить установленные налоги», ибо «господин адмирал... во время 
осады обещал им, что их не будут преследовать за все, что они учинили против 
нобилей, не позволяет их хоть чем-нибудь обременить, чтоб оградить их от мести».
 А на Корфу, строчит он в Петербург, «крестьяне в открытой войне против нобилей 
и считают, что не обязаны им повиноваться, так как во время осады Корфу его 
превосходительство адмирал призвал их послужить общему делу... и после сдачи 
крепости обещал им амнистию». Да, это был уже донос, вначале, может быть, от 
испуга, а потом от понимания, что Томара, петербургские дипломаты и Павел I 
думают так же. Ушаков же не останавливался в своей необычной 
преобразовательской деятельности. Он активно, даже больше, чем можно было 
ожидать от командующего эскадрой, включился в дело организации центрального 
управления и разработки знаменитого «Временного плана» — конституции первого 
греческого государства.


* * *

В мае 1799 года на островах состоялись выборы в Сенат, главной задачей которого 
была разработка новой Конституции. И здесь сказалось влияние Ушакова, в нем 
заседали рядом с нобилями второклассные. Президентом Сената, по рекомендации 
Ушакова, избрали графа Орио. Любопытно, что граф был католик, чистый венецианец,
 отнюдь не безупречен в иерархии нобилей. Ушакова, по-видимому, привлекло в нем 
безоглядное желание служить новой силе, умение приспособить свои 
аристократические устремления к реальной возможности, а также его 
дипломатическое умение, отсутствие, когда это было необходимо, «венецианской 
спеси», желание сотрудничать со второклассными. Такой гибкий политик устраивал 
Ушакова, да к тому же тот и сам был в прошлом контр-адмиралом венецианского 
флота. Так что было о чем поговорить, о чем поразмышлять двум морякам, двум 
капитанам. Правда, макиавеллиевская школа венецианских политиков, которой в 
немалой степени следовал Орио, так и не была постигнута русским адмиралом, ибо 
была противна его существу.

Предварительный план Управления освобожденными от французов бывшими 
венецианскими островами и порядка, который может быть на них установлен («План 
временного правления» — «Временный план об учреждении правления»), новая 
Конституция были разработаны при активном участии Орио и, конечно, самого 
Ушакова.

С одной стороны, в ней консервировались старые порядки (сохранились сословия, 
привилегии дворянства и т. д.). Это так. Но были и существенные сдвиги, что 
делало ее одной из самых демократических на тот период конституций в Европе. Ее 
существенным звеном стало нововведение — избирательные права предоставлялись и 
части второго класса. Правда, получали из них это право те, кто одновременно 
получал и дворянское звание. Кроме того, надо было исповедовать христианскую 
религию, а главное — иметь фиксированный доход. Временный план определял органы 
центрального и местного управления, так называемые Генеральные советы на 
островах. Они избирали общереспубликанский Сенат с центром в Корфу, который 
тоже включал второклассных. Для реакционной охранительной атмосферы Европы идея 
слияния наследственного дворянства и части второго класса в новый сословный 
институт, безусловно, была прогрессивной. Неограниченная власть нобилей была 
подорвана, на арену вышла предприимчивая буржуазия. Особ