ушно!» — выкрикнул он, 
не дав установиться тишине.

Сикурос ди Силлас выждал паузу и, склонив голову к плечу, медленно растягивая 
слова, чтобы дать перевести переводчику, спросил:

— Значит ли это, что не будут наказаны бунтовщики и мятежники, захватившие 
земли и имущество почтенных граждан?

Ушаков хладнокровно ответил:

— Подобные дела надо предать забвению и примирить.

Сикурос ди Силлас хотел было возразить, но Ушаков не дал и слова сказать.

— Противу сего я не хочу слушать никаких доводов.

Н. Булгарис, назначенный руководителем, стал решительно поддерживать русского 
адмирала. Амнистия необходима, говорил он, чтобы не дать рассыпаться только что 
освобожденному обществу. Все осложнилось в этом мире, и надо, чтобы он не 
рассыпался и не погреб под своими обломками всех нас, простить бунтовавших. 
Сикурос ди Силлас снова возразил:

— Прощение — значит разрешение к новым бунтам и беспокойствам. Надо посадить 
бунтующих, зачинщиков расстрелять, а все забранные земли отобрать.

Орио неодобрительно покачал головой. Дармарос поднял руки, как бы сдерживая 
ненависть и злость, и, обращаясь к Ушакову, уважительно сказал:

— Господин адмирал, великая мудрость движет вами. Кровь породит новую кровь. 
Наказание — новых обиженных. Островная церковь благословляет вас на сей 
богоугодный акт.

Ушаков удовлетворенно кивнул и посчитал разговор законченным. Дежурный офицер 
подошел и что-то тихо доложил ему.

— Пусть заходит. Послушаем на прощание эту просьбу.

В комнату, поддерживаемый двумя пожилыми греками, вошел древний старец. Он 
поводил головой по сторонам, нашел сидящего в торце стола Ушакова и упал на 
колени. Адмирал жестом руки приказал встать.

— Говори!

Старец вытер слезу и четко по-русски сказал:

— Благородный адмирал. Прости моих оболтусов. Закружила им голову французская 
зараза. Думали, что волю Греции несут, и пошли вслед им. Сейчас их арестовали. 
Судить хотят, — старик горестно вздохнул. — Не враги они нашей единоверной 
России. Не враги, а глупцы. Помилуй их. Отпусти с богом. Прикажу им, так же как 
сам, много лет в Черном море служить верой и правдой русскому флагу.

Старец снова упал на колени. Ушаков торопливо вышел из-за стола, поднял его под 
руки и спросил:

— Как звать-то вас, отче?

— Афанасий! Афоней ваши моряки кликали.

— Вот что! — повернулся к адъютанту. — Передай майору Дандрии! Пусть приведет 
младых сих карманьолов к присяге, а после того непременно их простить... 
подобных им сделать свободными, а подобные дела предать забвению и примирить. 
Ты же, отец, будь спокоен. Был ты честен и долгу своему предан, и мы этого не 
забудем. Ступай! Все будет по-доброму!

Старик низко кланялся, отступая до самой двери, и там, перекрестив адмирала, 
удалился. Ушаков повернулся к сидящим и тихо сказал:

— С таковыми несчастными, какой сей старец, обще я соболезную об их состоянии...
 Какова тут может быть кара? Прощать надо. Они нашими самыми большими друзьями 
станут...

...На островах объявили об амнистии.




Парадокс конца XVIII века — ионическая конституция


Пороховой дым над крепостью Корфу оседал, четко вырисовы