тактики.

Дюбуа нерешительно возразил:

— Однако с солдатами и матросами стали обходиться человечнее, во флот пришло 
немало людей смелых.

— Да, они были смелы, но неопытны и необразованны. Система разрушается быстро, 
но восстанавливается долго. Наши революционеры у отличной организации флота, 
которую продумал Кольбер, заимствовали только те, которые достойны были 
сожаления. Это ниспровержение истинных правил иерархии, смешение военного флота 
с коммерческим, уход военных элементов из портов, невежество вместо знания. 
Никто уже больше не слушается морских офицеров, чиновников, инженеров. А ведь 
должна же быть дисциплина! — обратился неожиданно Шабо к Ушакову.

Русский адмирал с интересом слушал о том, что происходило во французском флоте. 
Переспрашивал Шостака. Попросил сменить блюда и принести сладости, шербет, кофе.
 Закончив распоряжаться, ответил на вопрос:

— Без дисциплины побед не добиться. Но с солдатами и моряками звереть негоже. 
От их духа и бодрости, от доброты к ним победа зависит. Да еще от умения 
командирского, от снабжения, от ветров попутных, от кораблей хороших, от пушек 
скорострельных, от умения, от храбрости. Да мало ли от чего. Все это, правда, в 
один узел редко стягивается. Так вот и зависит все от матроса до командира, от 
командира до матроса... Ну ладно об этом. Как мы условились в соглашении, вы, 
Дюбуа, едете в Тулон, и мы даем вам двадцатипушечник, а вот Шабо в Анкону. Не 
так ли? Какие просьбы? У вас, Дюбуа?

— Я хотел бы взять с собой мебель, изготовленную венецианцами.

— Хорошо, если это не чужая собственность. А вы, Шабо?

— А я хотел бы иметь на память от победителя небольшую памятную вещь. Не 
откажите в любезности.

— Ну что вы, генерал. Я рад был с вами познакомиться, здесь, за чашкой кофе, 
больше, чем у крепостных стен. Но если вы серьезно, то вот держите эту вещицу.
 — И Ушаков протянул Шабо табакерку. — Давайте больше не встречаться в боях. До 
свидания.




Амнистия


...Дни после падения Корфу летели еще быстрее, чем до штурма. Каждый день 
приносил адмиралу заботы, хлопоты и опасности. Сегодня за длинным, потемневшим 
от времени столом собрались люди, с которыми он хотел посоветоваться. Решение 
для себя уже принял, но надо было проверить его на людях, опереться на их 
мнение, определить угрозы к исполнению. Народ собрался разный — его соратники, 
боевые командиры кораблей, руководители греческих повстанцев, высокородные 
нобили, пылкие второклассные. Тяжело опустил на стол свои мужицкие руки 
священник Дармарос, ножичком сосредоточенно чистил ногти Граденигос Сикурос ди 
Силлас, живо жестикулировал Палатинос. Пожалуй, за каждым из них и стояла та 
сила, мнение которой хотел знать Ушаков.

— Достопочтенные господа! Свершилось событие великое. Корфу, как и все 
Ионические острова, ныне освобожден эскадрой союзных войск! Волю императора 
нашего объявляли мы уже не раз: Россия здесь выгод своих не ищет и не 
претендует на приобретение земель. Но претендует она на то, чтобы восстановить 
на островах сих порядок и спокойствие. Было до сего времени здесь немало 
злоупотреблений и своевольства. Но все действовали по злому умыслу. 
Обстоятельства молодых людей ввели в погрешность, если сие так называть можно, 
но раскаяние их освобождает и делает вновь достойными общества. Я от них 
соболезную и с удовольствием в погрешностях их прощаю.

Адмирал обвел взглядом присутствующих. Все напряженно слушали. Дармарос разжал 
кулаки, Сикурос ди Силлас сложил ножичек и спрятал его в футляр, Палатинос 
что-то стал записывать на клочке бумаги. Адмирал, чувствуя важность момента, 
встал и торжественно объявил:

— С сего дня, как и заявляли мы перед низвержениеем тиранического режима, 
объявляем мы амнистию. В прокламации союзнического командования мы призвали 
прекратить распри, забыть обиды и простить содеянное. Мы так и написали там: 
«Люди всех сословий и наций, чтите властное предначертание человечности. Да 
прекратятся раздоры, да умолкнет дух вендетты, да воцарится мир, добрый порядок 
и общее согласие на всем острове». Амнистию таковую мы завтра и объявим на 
островах!

Адмирал сел. Палатинос захлопал в ладоши: «Мудро! Велико