крови. Если Вы 
желаете, мы намерены сделать, если Вы не предпочтете предъявить нам Ваши. 
Дивизионный генерал Главный комиссар Дюбуа, Главнокомандующий французскими 
силами Шабо».

Ушаков задержал посыльных, послал шлюпку за Кадыр-беем и положил сроку для 
капитуляции 24 часа.

20 февраля на корабле «Святой Павел» вице-адмирал Ушаков, капитан Кадыр-бей, 
главный комиссар исполнительной Директории французской Республики Дюбуа, 
дивизионный генерал Шабо подписали статьи о сдаче крепости.

Над крепостной башней были подняты русский и турецкий флаги.




За столом победителя


Ушаков попросил всех своих капитанов «помести по сусекам». Пригласил на прием 
Дюбуа и Шабо. Не хотелось в грязь лицом перед побежденными ударить. У него к 
ним во время осады были злость и вражда, а сейчас появилось какое-то добродушие 
и даже нежное чувство: сдались все-таки. Ставил себя на их место и говорил 
твердо: «Нет, я бы не сдался». Но почему? Ведь безнадежно губить людей 
бесчеловечно. Он военный и знает, что потери неизбежны. Его дело воевать. Но 
воевать разумно. Нет, он не сдался бы, потому что не допустил бы взятия Видо, 
сбил бы батареи у Мандукии и Святого Пантелеймона, не обозлил бы жителей 
налогами, притеснениями, грабежами. И дождался бы помощи извне.

Рассмеялся. Каков? Мыслит за французов. А они-то что сами думали? Вот и 
попытаем.

Французы прибыли точно вовремя. Дюбуа зашел первым и живо, обращаясь к Шостаку, 
который сразу переводил, прожурчал:

— Точность — вежливость королей, поскольку у нас королей нет, то наш генерал, — 
махнул в сторону Шабо, — считает точность обязательной для людей военных. Я с 
ним согласен.

Шабо хмуро взглянул на Дюбуа, кивнул Ушакову и добавил:

— Тем более это обязательное правило для побежденного.

— Ну, господа, — перебил их Ушаков, — давайте забудем о предыдущих ролях. Та 
пиеса завершилась. Сегодня встречаются коллеги, кои могут отвлечься от 
драматической постановки.

— Однако же, адмирал, разница в том, — перебил решительный Шабо, — что 
постановщиком этой пьесы были вы.

— Разница в другом, — строго добавил Ушаков, — погибло немало людей, которые 
могли остаться живыми.

— Не хотите ли вы сказать, — с вызовом спросил Дюбуа, — что нам не следовало 
сражаться, адмирал? Ведь мы же дали присягу.

— Нет, я хочу сказать, что вам следовало бы сдаться раньше. Ведь приезжал же 
Шостак — еще в октябре... А впрочем, давайте пообедаем.

Ушаков пригласил гостеприимным жестом за стол. Дюбуа не заставил себя ждать и, 
воссевши на стуле, приценивающе оглядывал закуски. Ушаков поднял бокал.

— Выпьем, господа, за ваших родных и близких, что ждут вашего возвращения и 
будут рады видеть вас живыми, ибо жребий войны коварен и мог выбросить любые 
кости каждому из нас.

Французы молча выпили.

— Недурное вино. Русское? — поинтересовался Дюбуа.

— Нет. У нас, пожалуй, нет хороших вин. А горячее вино пришло к нам из Пруссии. 
Эта прусская водка вещь тяжелая. Я бы вас медовухой угостил, но здесь меду не 
достанешь. А французские вина лучше этого?

— О! — закатил глаза Дюбуа. — Прелестнее могут быть только молодые блондинки из 
Гавра, — комиссар захохотал, довольный своей шуткой. — Хотя, — поднял он палец,
 — некоторые и уверяют, что старые вина лучше, а я думаю, что вино должно быть 
не старше женщины. Те, кто думает, что вино пятидесятилетнее лучше вина 
двадцатилетнего, ошибаются. Вино хорошо в том возрасте, когда хороша женщина, — 
тоном знатока продолжал Дюбуа. — Дальше оно становится б