никаких с его стороны действий, никак не выведут заключения, что он не у дел: 
они решат, что он временно конспирирует, и в таком именно смысле донесут по 
начальству. Кроме того, я боялся за Рутенберга. Мне казалось, что план, 
предложенный Азефом, настолько не нравился ему, что он не решится или не найдет 
в себе сил довести его до конца. Я сказал об этом Рутенбергу.
     — Я не мальчик, — ответил он мне, — что я сказал, то я и сделаю.
     Он тут же принял азефовский план. Я пошел переговорить с Двойниковым, 
который предназначался для фиктивного наблюдения в Петербурге.
     Двойников выслушал меня с удивлением, но он, не колеблясь, сказал:
     — Я согласен.
     — Вы ведь понимаете, Ваня, — сказал я ему, — за вами, наверно, будут 
следить, вас могут арестовать в ходе самой работы, а если Гапон и Рачковский 
будут убиты, то ареста вам не избежать ни в коем случае.
     Он вскинул на меня свои темные глаза:
     — Что арест… Господи, неужели Гапон провокатор?
     Он не мог примириться с этой мыслью. Видя впечатление, произведенное на 
него этим известием, я понял, что должны будут чувствовать и как должны будут 
отозваться, узнав о провокации Гапона, рабочие, которые шли за ним девятого 
января.
     Двойников уехал в Петербург и там купил пролетку и лошадь. Рутенберг уехал 
к Гапону: на последнем его свидании с Азефом я не присутствовал, — я уехал в 
Москву.
     Рутенберг, встретив Гапона, стал действовать согласно принятому плану. Он 
постепенно стал соглашаться с Гапоном и, наконец, заявил ему, что для него 
вопрос якобы решен, — он поступает на службу в полицию. Он заявил ему также, 
что это решение обусловливается размером суммы, которую готов уплатить 
Рачковский. Тогда их беседы приняли характер торга: Рутенберг назначал цену, а 
Гапон торговался. Рутенберг ежедневно со стенографической точностью записывал 
содержание этих бесед и впоследствии представил их центральному комитету. 
Ознакомившись с ним, я не удивился, что Рутенберг был смущен предложением 
Азефа: его роль была не столько трудная, сколько неприятная, — Гапон был 
циничен в своих рассказах и предложениях. Рутенбергу нужно было много характера,
 чтобы спокойно слушать, как Гапон торгует его товарищей и друзей.
     После некоторых таких разговоров, Гапон сообщил Рутенбергу, что Рачковский 
согласен увидеться с ним и назначает ему свидание на 4 марта в отдельном 
кабинете ресторана Контан. Гапон должен был присутствовать при этом свидании. 
Согласно уговору, Рутенберг в первый раз должен был прийти к Рачковскому без 
оружия: мы боялись, что он будет обыскан при входе, и тогда, разумеется, 
покушение рушилось бы само собою. Только убедившись в доверии к себе 
Рачковского, Рутенберг должен был взять с собою бомбу.
     4 марта Рутенберг явился в ресторан Контан и, по условию с Гапоном, 
спросил отдельный кабинет гна Иванова. Лакей ответил ему, что такого кабинета 
нет. Рутенберг удалился.
     Гапон объяснил ему на следующий день, что произошло недоразумение и что 
Рачковский приглашает его на свидание в ближайшее воскресенье.
     Рутенберг не стал ждать этого воскресенья. Беседы с Гапоном привели его в 
чрезвычайно нервное состояние. Кроме того, в происшедшем «недоразумении» он 
увидел обман, если не со стороны Гапона, то со стороны Рачковского. Он решил 
ликвидировать дело и уехать за границу, о чем и сообщил запискою Азефу.
     Все подробности я узнал в марте, когда вернулся, после поездки в Варшаву, 
в Гельсингфорс. Я пробыл в Гельсингфорсе дня два и снова уехал. Я уезжал в 
уверенности, что дело Гапона—Рачковского ликвидировано окончательно и что 
Рутенберг за границей.
     В самом конце марта я снова был в Гельсингфорсе. Я увиделся с Азефом на 
квартире у Айно Мальмберг, где он жил. Он выслушал мой рассказ о положении дел 
в Москве и Петербурге и затем, помолчав, сказал, как всегда, равнодушно:
     — А ты знаешь, Гапон убит.
     Я удивился.
     — Кем?
     — Мартыном (Рутенбергом).
     Я удивился еще более.
     — Когда?
     — Двадцать второго, на даче в Озерках.
     — Партия разрешила?
     — Нет. Мартын действовал самостоятельно.
     Рутенберг был в Гельсингфорсе. Я нашел его в Брунспарке у г. Гумеруса, 
второго редактора журнала «Framtid». Рутенберг еще находился весь под 
впечатлением убийства Гапона. Он сказал:
     — Я собирался уехать в Бельгию. Но, приехав сюда, я задумался. Хорошо, — 
Рачковского убить невозможно, но Гапона можно убить. Я решил, что я обязан это 
сделать.
     Я спросил его:
     — Но ведь ты же знал, что центральный комитет не разрешил убить одного 
Гапона?
     Он ответил:
     — Как не разрешил? Мне было сказано: если обоих вместе нельзя, то убить 
одного Гапона?
     Я не возражал. Я спросил:
     — А где Двойников?
     — Продал лошадь и пролетку и теперь здесь.