— По моему мнению, Гапона, на основании только сообщения Мартына 
(Рутенберга), убить невозможно. Гапон слишком популярен в массах. Его смерть 
будет непонятной. Нам не поверят: скажут, что мы его убили из своих партийных 
расчетов, а не потому, что он действительно состоял в сношениях с полицией. Эти 
сношения надо еще доказать. Мартын — революционер, он член партии, он не 
свидетель в глазах всех тех, кто заинтересуется этим делом. А ведь 
заинтересуются все. Вот если бы уличить Гапона…
     Рутенберг спросил:
     — Как уличить?
     — Очень просто. Ведь Гапон говорит, что имеет свидания с Герасимовым и 
Рачковским. Он даже зовет вас на это свидание. Согласитесь фиктивно на его 
предложение вступить на службу в полицию и, застав Гапона с Рачковским, убейте 
их вместе.
     — Ну?
     — Ну, тогда улика ведь налицо. Честный человек не может иметь свидания с 
Рачковским. Все убедятся, что Гапон действительно предатель. Кроме того, будет 
убит и Рачковский. У партии нет врага сильнее Рачковского. Убийство его будет 
иметь громадное значение.
     Чернов поддержал Азефа. Он находил также, что убийство одного Гапона 
поставит партию в весьма трудное положение, ибо доказательств виновности Гапона 
нет никаких, кроме утверждения Рутенберга. Он считал, кроме того, весьма важным 
убийство Рачковского.
     Рутенберг и я держались другого мнения. Мы оба думали, что, конечно, если 
возможно, то следует убить и Рачковского, но и убийство одного Гапона, в наших 
глазах, имело большое значение. Мы оба были убеждены, что доказательства измены 
Гапона рано или поздно найдутся сами собою и что поэтому нам нет нужды 
считаться с тем, что мы в данную минуту не можем их представить. По нашему 
мнению, для убийства Гапона достаточно было признания им самим своего 
предательства перед Рутенбергом. Более того, мы оба считали, что предатель 
Гапон во всяком случае и при всяких обстоятельствах должен быть убит именно от 
лица партии, ибо именно с партией он был наиболее близок и именно партия в лице 
Рутенберга обнаружила его измену.
     Ни Азеф, ни Чернов с нами не согласились. Они заявили, кроме того, что все 
берут на свою ответственность, что и центральный комитет в полном его составе 
присоединится не к нашему, а к их мнению. Действительно, впоследствии 
центральный комитет санкционировал их решение, несмотря на оппозицию М.А.
Натансона, находившего, что следовало отказаться даже и от убийства Гапона и 
Рачковского вместе.
     После заявления Азефа и Чернова, Рутенберг вышел в другую комнату и долго 
там оставался один. Когда он вернулся, он сказал:
     — Я согласен. Я попытаюсь убить Рачковского и Гапона.
     Азеф тут же выработал план действий. Рутенберг должен был при новом 
свидании с Гапоном заявить ему, что он согласен поступить на службу в полицию, 
согласен увидеться для этой цели с Рачковским. Он должен был сказать также 
Гапону, что он член боевой организации и стоит во главе покушения на Дурново. 
Предвидя, что Рачковский отнесется недоверчиво к согласию Рутенберга, Азеф 
предложил следующее. Вопервых, Рутенберг должен был порвать все сношения с 
партией и с партийными людьми и жить совершенно изолированно. Таким образом, 
наблюдение за Рутенбергом не повлекло бы за собою наблюдения за другими 
товарищами и ареста их. Вовторых, Рутенберг, с той же целью обмануть недоверие 
Рачковского, должен был симулировать покушение на Дурново при помощи извозчиков.
 Он должен был нанять несколько извозчиков и ездить с ними в определенные часы 
на определенных улицах, — там, где мог проезжать Дурново. Филеры, наблюдая за 
Рутенбергом, несомненно, заметили бы, что Рутенберг постоянно находится в 
сношениях с одними и теми же извозчиками, и донесли бы об этом. Извозчики, 
разумеется, никакой опасности не подвергались. Кроме того, Азеф заявил, что 
готов предложить комулибо из членов организации действительно стать извозчиком 
и сноситься с Рутенбергом. Этот член организации обрекался почти на верную 
гибель, но убийство Рачковского было, с организационной точки зрения, столь 
важно, что организация пожертвовала бы для него и не одним, а многими из своих 
членов: Рачковский фактически держал в своих руках все нити политического 
розыска. Бомбу для Рутенберга должен был приготовить Зильберберг.
     Рутенберга этот план смутил. Его смущала щекотливая сторона его фиктивного 
Гапону согласия и весь план, построенный на лжи. Он не привык еще к тому, что 
все боевое дело неизбежно и неизменно строится не только на самопожертвовании, 
но и на обмане. Оставляя в стороне моральную сторону вопроса, я находил, что 
план, предложенный Азефом, целесообразен и достигает цели. Гапон давно потерял 
все связи с партией и тем более с боевой организацией. Ни один из товарищей не 
поделился бы с ним не только ценным для полиции сведением, но и безобидной 
подробностью дела. Он не знал местопребывания ни центрального комитета, ни 
Азефа, ни моего. Значит, Рачковскому полезен он сам быть не мог, и услуга его 
полиции могла заключаться единственно в том, что он склонил бы на провокацию 
такого видного члена партии, как Рутенберг. Уже для одного того, чтобы доказать 
Рачковскому успешность своих переговоров, он должен был сам, без всякой просьбы 
Рутенберга, стремиться к свиданию его с Рачковским. Это было в прямых интересах 
Гапона, как в его интересах было, конечно, присутствовать при этом свидании. 
Мне казалось поэтому, что Рутенберг без больших усилий с своей стороны и при 
полном молчании Гапону о людях и делах, может встретить Рачковского и Гапона 
вместе, а следовательно, может их и убить. Я находил, однако, что фиктивное 
наблюдение за Дурново излишне, ибо филеры, следя за Рутенбергом и не замечая